Пан Твардовский. Душа чародея

Твоей жизни мне не нужно: пропадай во прахе и ничтожестве! – с презрением сказал сатана.

– Чего же ты требуешь?

– Отдай мне то, что найдешь дома, чего ты никогда не видал и чего теперь не жалко.

Твардовский закупался. Сатанинская просьба была для него непонятной загадкой; одно только хорошо понял он из этого требования, что дух тьмы не просит от него ни милой молодой жены, ни золотой казны.

– Хорошо, я согласен! – отвечал пан, подумав. – Теперь, кроме жены да казны, мне ничего не жалко!

– Распишись!

Как ни был смущен и взволнован Твардовский, но при этом приказании ухмыльнулся и вскричал:

– Желал бы я знать, как могу исполнить твое желание, сатана? В такую бурю разве можно писать, да и на чем еще?

– Что невозможно для смертного, то возможно для духа! – с презрением промолвил мрачный дух, и пред удивленным паном совершилось именно невиданное и невозможное для человека дело.

При блеске отдаленной молнии, под проливным дождем, лившим с неба словно из ушата, при вое и свисте урагана, под напором которого гнулись и стонали вековые деревья, дух преспокойно писал на пергаменте, выделанном из кожи грешного самоубийцы, писал так же удобно, как делывал то сам пан в своих палатах.

Окончив писать условие, сатана подал его подписать Твардовскому, проговорив:

– Подпишись же теперь своей кровью!

Пан протянул к нему обнаженную руку. Как добрый католик и сын своего века, он хорошо знал и был убежден, что только кровью и заключают люди свои сделки с сатаной.

Дьявол уколол пану своим ногтем указательный палец: из него брызнула кровь, и Твардовский, обмочив в нее железное перо, поданное ему духом, подписал, что требовал последний.

Сатана исчез.

2. Роковой удар. – Смерть.

На берегу неширокого озера стоял небольшой дом Твардовского, называемый замком. В частой неподвижной воде озера отражались плакучие ивы, а вдали расстилались длинные зеленые поляны, сливающиеся с подошвою высоких гор.

Это было на утро после бурной ночи. Свежий, прозрачный воздух дышал ароматом, звенели в небесах трели Божьих птиц, а лазурная высь, была светла и ясна.

Не светло было только на душе пана, когда он завидел соломенную кровлю своего дома, поднявшись на пригорок. Чем ближе подъезжал Твардовский к родному приюту, тем грустнее и тяжелее становилось у него на сердце, и чувствовал он какую-то беду, которая скоро должна будет разразиться над его головой.