Юноша и Зверь. [история чёрного серебра]

А вот сын их, гимназист Геночка, был совсем худ, видимо от того, что отличник – тихий, примерный, будто со страниц книг Чарской…

И, едва все шестеро, и хозяева, и гости, успели сесть за стол, как на пороге явился седьмой.

– Здравствуйте, – тут же обратился Саша к гостям, а затем поглядел на отца. – Прости, папенька.

– Опять оставляли после уроков? – осведомился Дмитрий Петрович.

– Да, – вздохнул гимназист, потупив блаженный взор.

Супруги Барятовы едва заметно переглянулись.

– Садись, – сурово велел Дмитрий Петрович.

Саша покорно проследовал на оставленное ему свободное место, оказавшись рядом с матерью, которая поприветствовала его коротким, сдержанным кивком.

Неспешно потекла застольная беседа.

Говорили о духовном, о финансах, о расстройстве желудка и о конце света. Говорили очень увлеченно, то дружно, то споря, и все были весьма довольны собой. Ведь известно, что умело ведя разговор о финансах и о конце света, люди чувствуют себя много мудрее, чем обычно.

Дамы большую часть разговора молчали, но когда спор заходил о духовном, не могли удержаться. Мужья их снисходительно выслушивали, благосклонно улыбаясь.

Елена чрезвычайно любила разговоры о вечности, Боге и красоте. Только вела она их обыкновенно не с мужем, а с подругами, для которых, как и для нее, вера была скорее своеобразным влечением к культу.

Геночка внимал своему батюшке.

А Саша просто сидел и ел. С перепугу он и вправду снова проголодался.

Когда с едой и даже с чаем и беседами оказалось покончено, Барятовы засобирались домой.

Дмитрий Петрович выразил непременное желание их проводить, а заметив, что час еще не поздний, все решили, что недурно будет после ужина и прогуляться.

Дома остались только Саша и горничная Лиза. Она – по прямым своим обязанностям; он же был наказан за опоздание. Лиза принялась челноком сновать из гостиной на кухню и обратно. А Саша, взяв с кухни кислое, едва румяное яблоко, отправился к себе.

У себя открыл учебник, вздохнул, и решил, что притомился на сегодня.

Он улегся на кровать, пощекотал хвост гобеленовой русалке, взирающей на него со стены. Остальное убранство комнаты составляли стол, кровать, тумбочка, заваленная Бог знает чем, узкий платяной шкаф и несколько книжных полок сразу по левую руку от двери.

Окно выходило во двор, и потому его комната была чуть темнее прочих, зато в сумерках становились видны окошки прочих жильцов.