Моя панацея

– Нет.

– Так, ладно, это неважно. Меня волнует иное: то есть вместо того, чтобы бежать со всех ног на волю, орать «караул, полиция!» ты решила проверить, почему плачет ребёнок? Я ничего не упустил?

Опускаю взгляд на свои руки, сцепленные в замок. Ковыряю ногтем крошечную ранку на пальце, морщусь от слабой боли, но и остановиться не могу.

– Нет. Он звал папу, я подумала… мне показалось, что его тут силой удерживают. Мне показалось, что я могу ему помочь. Попытаться.

Смотрю на Максима, а в его глазах мелькает удивление.

– Удерживают силой как тебя?

– Да.

– Я похож на похитителя детей?

– Ты похож на похитителя людей.

– Веский довод.

– Зачем ты сказал Ярику, что я не уеду? Это же неправильно.

Я всё-таки не выдерживаю и подхожу ближе. Мне хочется понять наконец, что в голове у этого человека. На что он способен? Но Максим явно не тот, кого можно так легко прочитать, и я оседаю на мягкий диван, где совсем рядом валяется пиджак.

– А ты разве уедешь? Сейчас, когда в тебе нуждается святая душа?

– Это запрещённый приём, Максим! Ты должен меня отпустить. Это преступление!

– Я это уже слышал, но нет. Это невозможно. Ты нравишься мне, Инга. Заклинило на тебе, представляешь? А ещё ты нравишь моему ребёнку.

Это уже ни в какие ворота не лезет. Он говорит такие… странные вещи. Я нравлюсь ему? В каком это смысле? Мы-то ведь знакомы всего-ничего, какое “нравишься”? Бред сивой кобылы.

– Ты маньяк, да? – озвучиваю свою догадку и получаю в ответ тихий смешок. – У тебя беда с башкой? Нельзя похищать людей, даже если они тебе очень нравятся!

– Тебе разве причинили вред? Обидели? Может быть, били или измывались? Насиловали? Только скажи, сразу голову откручу тем, кто виноват.

– Себе открути! – вскипаю гневом и подскакиваю на ноги. Инстинктивно сжимаю кулаки, дышу тяжело, а челюсть напрягается от того, насколько я сейчас зла.

Максим молчит, сканирует меня взглядом. От макушки до носков. О чём-то думает, и за время паузы вспышка гнева слегка тухнет.

– Мой сын – самое дорогое, что есть у меня, – говорит неожиданно, а я сглатываю. Слушаю. – Ярик… трудный мальчик, тонкослёзый и печальный. Болезненный. А ещё он очень наивный, верит в чудеса. Такой же наивный, как и ты. Нежный.

– Он ещё маленький, пусть верит, – замечаю задумчиво и закусываю губу.