Брилонская вишня

– Ну, папка! – скукоживается Никита и, готова спорить, розовеет, только ночью это не особенно разглядишь.

Он всегда так реагирует на папкины шутки о женитьбе. То ли стесняется, то ли воспринимает слова уж слишком всерьез.

Никита проворно, как бельчонок, карабкается с лестницы вниз и уже несется в избу, сверкая босыми пятками. Опять задевает ведро, и оно опять гремит.

Следом спускаюсь я, прыгаю в мокрую траву и жду, пока папка, кряхтя, переставляет грузные ноги сначала на одну дощечку, потом на вторую…

– Чуешь, – кричу ему я, нетерпеливо прыгая на одном месте, – мамка и впрямь драников наделала.

С избы прет.

– Наделала, конечно, наделала. Никитка же врать не станет. Братка-то дома?

– А я ж откудава знаю, сама только слезла, в избе еще не бывала!

– Ну беги тогда в избу, а мне еще поросятам надо дать да Бобику хлеб размочить в молоке. Мамка корову-то подоила, не знаешь? Чтоб тепленького псинке налить…

– Да должна была, она ж к этому часу уже всегда полностью управится. И готовит она только после того, как дела сделает.

– И огород полила?

– А огород я полила, и еще кур загнать успела!

Папка улыбается и чешет усы. Закасывает рукава рубахи и достает сухой хлеб из бочки. Разламывает, кидает в ведро, туда же выдавливает сваренную в мундирах картошку, заливает водой, перемешивает и идет в стайку. Мне почему-то всегда нравится наблюдать, как папка налаживает поросятам корма. Аппетитно так выглядит, ну сама бы поела!

Один раз даже попробовала, лет в семь. Папка наладил в ведре еды да побежал чужих гусей со двора выгонять.

Баб Нюрины гуси тогда постоянно к нам забредали – и в огород прямиком, капусту ощипывать! Сейчас-то уже баб Нюра всех гусей перерубила, больная стала, не по силам ей скот держать, а тогда папка все за ними с метлой бегал. Ну и в тот раз побежал, а я быстренько к ведру, картошку с хлебом оттуда вынимаю – и в рот.

А вот что дальше было – убейте, не помню! Вроде мамка заметила и ругаться начала. На папку, кажется, накричала, что без присмотра ребенка оставил.

Но все это так… размыто, будто во сне. Удивляться остается: почему про хлеб я помню ярко, а про мамку с папкой – нет? До чего необычная вещь – память… Видно, только самое хорошее сохраняет, а плохое – стирает, чтобы человек не мучился.

И вот бреду я в избу. На крыльце останавливаюсь, отряхиваю юбку от мха да травы, вздыхаю и вхожу в дом.

А драниками уже вовсю пахнет! Братка за столом сидит и за обе щеки уплетает, только пальцы в сметане измазаны.