Одинокий кипарис

Его обритая голова была туго забинтована, к локтю тянулся тонкий красноватый шланг капельницы.

– Ох! – громко вскрикнула женщина, глядя на своего сына, неподвижно лежавшего в полумраке. – Ох, как же это так получилось-то!

– Потише, потише, пожалуйста, – прошептал Синицын. – Тут нельзя шуметь.

– Да, конечно, – всхлипнула женщина, вытирая слезы. – Простите, я не сдержалась, простите…

– Ничего страшного. Видите, все показатели в норме. Давление, пульс: смотрите, вон на том мониторе. Так что вам совершенно нечего бояться, никакой угрозы нет.

– Слава богу, – тихо произнесла мать пациента. – Слава богу… Спасибо вам, доктор. Если бы не вы, я даже не знаю…

– Да что вы, ей-богу, – махнул рукой профессор. – Это не такой уж тяжелый случай, со многими случается.

Тут Синицын приврал: на самом деле случай был весьма тяжелым и запущенным. Хотя операция и прошла успешно, профессор понимал, что полностью восстановиться после нее пациент вряд ли сможет: опухоль слишком долго росла в его голове и затронула важнейшие мозговые центры, которые теперь уже, скорее всего, не смогут работать полноценно.

Однако рассказывать об этом несчастной матери профессор не решался: это было бы дополнительным ударом для женщины, которая и так вся извелась от волнения и горя.

Мать подошла поближе к койке, на которой лежал ее сын, и начала что-то шептать ему. Иван Андреевич деликатно отошел в сторону, чтобы не подслушивать, однако кое-какие слова все же долетали до его ушей в холодной тишине реанимационной.

– Витя, – причитала женщина, склонившись над койкой, – Витенька, ну как же так, как так…

Она присела на стоявшую возле койки табуретку и несколько минут молча смотрела на сына.

– Ох, Витя, – подрагивающим голосом произнесла она. – И зачем ты во все это ввязался? Почему ты сделал такой выбор? Я же предупреждала тебя, что ничего хорошего из этого не выйдет, Витенька. Ты ведь мог стать большим ученым, писать исторические романы, ездить с лекциями по всем миру. А главное – мог бы любить по-настоящему и быть любимым.

Я так хотела, чтобы ты был счастлив, Витенька, я так мечтала об этом, всю жизнь мечтала… Ты же у меня один-единственный. Зачем мне теперь все эти страдания, зачем?

Она говорила все громче, и теперь Иван Андреевич отчетливо слышал каждое ее слово. Синицын тихо подошел к женщине и легонько тронул ее за плечо.

– Клавдия Владимировна, потише, пожалуйста, – шепнул он. – Извините, тут нельзя говорить громко.