Дурила

Как до крещения Руси, поклоняемся силам природы и предкам. И наша сила преумножается. Как думаешь, сколько мне лет?

Прасковья бережно изучала его лицо, сухое, с тонкой, испещренной морщинами кожей.

– Лет сорок, дедушка.

Старец задорно рассмеялся.

– Мне уже триста лет. Я много чего видел. Как ханы убивают наших князей, как чума косит Псков, довелось даже увидеть, как Андрей Рублев расписывает Успенский собор.

– Это все сказки, – усмехнулась Прасковья.

Лицо старца не изменилось. Он, как юродивый, добродушно хлопал глазами.

– Разве могут люди жить так долго? – спросила, наконец, Прасковья.

– Могут. Я тебя всему научу.

Прасковья растерялась.

– Не бойся, – успокаивал ее старец.

– Хорошо, – нерешительно согласилась девушка. – Мне сейчас с тобой идти?

– Нет. Скоро свидимся. Жди. Ты сама все поймешь, – старец выжал свою льняную рубаху и скрылся в чаще.

После этого случая Прасковья оправилась и на вид стала прежней – доброй и мягкой. «Мать» не могла нарадоваться ее выздоровлению.

Слава Богу, беда миновала – девка не тронулась умом. А вот Мстислав стал более жестоким и диким, будто в него вселились новые бесы. Ночью девушки старались не попадаться ему на глаза. Если уж так случалось, прятались куда могли. Пьяный Мстислав ни за кем не гнался, возвращался в дом и требовал еще водки. А ту девку, что подносила, бил и насиловал.

– Купава, неси чарку! – потребовал он однажды из спальни.

Бедная девушка четырнадцати лет отроду чуть в обморок не упала.

– Кому сказал – неси! – топал ногами Лютый.

– Она белье стирает, – в один голос вступились за нее бабы.

– Нечего стирать – пусть водку несет, – не унимался помещик.

Прасковья схватила серебряную чарку и пошла к нему в опочивальню. Все бабы пооткрывали рты и лишь перекрестили ее. Прасковья повелительно махнула рукой: не переживайте – все будет хорошо.

– Не тебя я звал, дурка. Хочу Купаву!

– Какая разница?

– Как ты смеешь мне перечить? – вскипел помещик.

– Для вас стараюсь.

Бабы слышали сначала тяжелые шаги Мстислава и звон упавшей чарки, а потом все в спальне загрохотало.

– Бьет, – шептались бабы.

Поникнув, Купава винила в случившемся себя. В следующий раз она не испугается и гордо снесет свою участь. Шум прекратился резко, на самой грозной ноте. Бабы долго прислушивались, но сквозь шелест сарафанов и биение сердец так ничего и не услышали.

– Приоткрой дверь, – сказала одна баба другой. Но открывать дверь не пришлось, Прасковья вышла сама.