Однажды в Лопушках

Я только-только и успела, что посуду ополоснуть, да взялась за тот из котелков, который показался наименее грязным.

– Привет, – из кустов высунулась рыжая голова. – А ты тут?

– Я тут, – я почесала щеткой спину. – А ты?

– И я тут… я того… спросить, может, надо чего?

– Надо, – я всучила котелок Васятке, а сама прихватила пару мисок. – Посуду мыть пойдем.

Васятка скривился. Нет, а чего он ждал? Что развлекать его стану? Объявился, вот пусть и помогает. К Васяткиной чести, отказываться он не стал, но смиренно поволок котелок к бережку, благо, тропинку, которая выводит за ограду, я еще днем отыскала.

Тогда кто?

Усадьба-то заброшенная, а стало быть… стало быть, подозрительно все это. Но удобно. Тропинка огибала дом, выводя к той его части, которая некогда предназначалась для дел хозяйственных, а потому была мала, неказиста, и ныне почти полностью утопала в зарослях дикого винограда. Сквозь них мы пробрались к ограде, а там и за неё, к калиточке.

…надо будет вернуться сюда. Или вот прямо сейчас? Я кульбабу заметила на опушке леса, а еще дрок красильный, который самое оно днем драть. На лугу же клеверов полно, даже шуршащий имеется, который в наших краях не то, что вовсе редок, но и не так, чтобы частый гость.

Решено.

Управимся с посудой, травами займусь.

Права тетка, слишком уж я расслабилась после возвращения. Надобно как-то в себя приходить.

К речушке нашей мы спустились по пологому берегу, и Васятка, пыхтя от натуги, честно драл несчастный котелок песком. Правда, подозреваю, что не сильно это и помогло, но хотя бы совесть моя чиста будет.

С посудой мы управились. Надо будет бочку какую поставить с водой, ибо трижды в день сюда ходить замаешься. А бочку я видела. Вечером вот попрошу Важена воды в неё натаскать.

Или некроманта.

Я вытянулась на траве, радуясь солнышку. А Васятка с гиканьем в речку полез, окунулся, как был, с головою. Я ему даже позавидовала, решивши, что завтра тоже купальник прихвачу. Нет, будь мы дальше, я б и без купальника обошлась, но вот… усадьба нависала над берегом молчаливым свидетелем. И пустые оконные проемы взирали на меня с упреком.

И потому, оставивши Васятку возле реки, я поднялась к лугу.

Травы… травы ласкались.