Прометей: Император

Ты, готов, сын мой?

– Да, отец, – понурив голову Бер подошел к задней стороне хижины.

– Герман, вперед!

Откинув шкуру, прикрывавшую входа хижину, выскочил наружу и на секунду ослеп от света факелов. Не целясь, произвел три выстрела подряд в толпу дикарей. Сзади меня толкнул Тиландер с клинком наперевес выскакивая из хижины.

– Твою мать, – заорал я, кидаясь на дикарей и отчаянно размахивая катаной. Что-то ударило меня сбоку в голову, сбивая с ног. Потные вонючие тела навалились, не давая вздохнуть.

Я же расстрелял все три ствола, кто мог стрелять? – мелькнула последняя мысль, прежде чем потерял сознание.

Глава 8. Гуантанамо

Что-то гулко и размеренно отдавалось в голове, причиняя неимоверную боль.

– Кап, кап, кап.

Сделав над собой усилие открыл глаза: первое, что бросилась в глаза —земляная стена. Свет проникал откуда сверху, кряхтя от боли в голове медленно посмотрел наверх.

Память возвращалась нехотя, словно ей было стыдно за меня. Ночь, хижина, звуки боя. Тиландер, Бер – в яме больше никого. Бера я послал за помощью, отвлекая на себя внимание врага. А где Герман? Неужели убит? При мысли, что американец может быть убит, почувствовал, как закипает внутри гнев, заглушая боль в голове.

– Паб, – заорал я, запрокинув голову, – иди сюда, сукин ты сын, подонок, предатель, змея подколодная. – Мои крики остались без ответа, устав кричать, сел, прислонившись к земляной стене.

– Кап-кап-кап, – мерно падают дождевые капли, собираясь на нижней поверхности деревянной решетки. Середина октября, в это время погода в окрестностях Макселя начинала портиться. Судя по свету, проникающему сверху – сейчас день. А меня вырубили ночью, неплохо я побыл в отключке.

Сидя привалившись к стене, задремал: проснулся от шума шагов наверху.

– Эй, – закричал я, – позови Паба.

На мой крик сверху шлепнулся небольшой кусок мяса, самого человека я так и не увидел. Шаги уходящего человека стихли, и снова воцарилась тишина. Так, надо сосредоточиться: то, что я жив, говорит о многом. Кому-то я нужен живой, непременно живой, иначе уже не увидел бы белый, скорее, сумрачно-серый свет.