Бесчеловечность

Предложение я принял, и тогда он подошел к одному из столов, покопошился пару секунд в ящиках и достал бутылку «Белуги» и три расписные под гжель стопки. Все так же молча светловолосый разлил водку на троих. «Хорошо живут!» – подумал я. И немедленно выпил. Остальные тоже.

Вообще я не люблю водку. Есть в ней что-то от нашей жизни: пить ее нужно скопом, не надеясь на положительный результат в виде приятного чувства легкого опьянения, когда думается яснее ясного и говорится сложнее сложного; все равно надежды не будут оправданы, взамен – лишь туман в голове, необъяснимая агрессия, сон на грани летаргического и опухшее сознание под утро; говорю же, с водкой как в жизни – либо все, либо ничего.

Я попросил налить еще, мне налили, светловолосый пить не стал и налил напарнику, я попросил светловолосого налить себе тоже, мы втроем чокнулись, вдвоем выпили, а потом я молниеносно схватил стопку светловолосого, которую он только поставил на стол, и выпил и ее. Мои конвоиры сложили поляну и убрали обратно в тумбочку.

Я расстроился, потому что с трех стопок мне не дало.

Мамаев вышел только через полчаса, вернул комнату в исходное положение, переместив шкаф на место, и повернулся ко мне.

– Ну, что в итоге? – спросил я, потому как понял, что он не хочет начинать этот разговор первым.

– Я провел экспресс-тест с тем материалом, который нам удалось собрать на месте происшествия, сам понимаешь, целых тел там нет… все по кусочкам, что не догорело. В общем, между твоим мазком и, так скажем, собранными останками, родство – девяносто девять процентов.

Учитывая, что …

– Я понял, – прервал Мамаева я. – От меня что-то еще нужно?

– Нет, всю информацию по погибшим мы соберем самостоятельно для меньшей огласки. Спасибо. Ребята, проводите Виктора на улицу. Держись, дружище, – сказал лейтенант, похлопав меня по плечу, от чего я вздрогнул.

Два следователя проводили меня на улицу, поочередно поддерживая меня за плечо, потому что идти стало вдруг трудно. Ноги как будто прибивало к земле, и я не мог ничего поделать, как ни пытался.

Свежий воздух обдал мое бледное лицо на выходе, и это придало мне сил. Я подумал, что надо жить, несмотря ни на что. Мама бы хотела, чтобы я жил. Я бы сам хотел, чтобы мои дети не горевали по мне, что бы со мной ни случилось, а продолжали жить, ведь смерть – это только начало, начало жизни на более высоком уровне, недостижимом ранее – на уровне вечных воспоминаний, нестирающихся, статичных, и оттого более возвышенных.