Метро

Поднимаясь над мраморным медальоном, словно воздушный шарик, он подумал, что, возможно, он и есть то единственное, что нарушает мертвую гармонию этого места. Чужеродный элемент другой формы бытия.

Перед ним проплыли позолоченная звезда и сужающаяся вершина стрельчатого панно из нежной голубой майолики.

Синие люстры с кобальтовыми светильниками, напоминавшими японские персики, несинхронно раскачивались. С высоты сводчатого потолка зал походил на саркофаг. Он медленно проплыл между тросами, крепящими к потолку указатель перехода на Калининскую линию, и приблизился к черному облаку, растекавшемуся над ступеньками перехода, как чернила в воде.

Плыть к нему не хотелось, но плачущий голос увлекал его – будто кто-то тянул шарик за веревочку.

Он вынырнул под белоснежным потолком у черного габбро. Здесь было больше жизни, возможно, из-за бронзовых людей, ссутулившихся под тяжестью сводов. На него смотрел матрос-сигнальщик с затопленного линкора «Марат». Мертвый матрос.

Мертвый, как и команда эсминца «Сокрушительный» во главе с расстрелянным за малодушие капитаном.

Возможно, все дело в свете – здесь уже нет того душного полумрака и угловатых стрельчатых линий, напоминавших древние русские крепости с толстыми стенами и узкими слуховыми окнами.

Люстры-тарелки излучали ровный и холодный свет, детский плач снова звал его в туннель. Он опрокинулся в яму перехода, и подземное течение понесло его вдоль белоснежных плит с золотыми прожилками.

Его встретил настоящий подземный дворец. Много стекла и света, раскрашенного цветными витражами. То ли подземный собор, то ли стеклянный грот. Трескучий плач теперь беспокоил его, рождая необъяснимую тревогу. Возможно, потому, что причина плача становилась угрозой и для него.

Он плыл вдоль костельных витражей с причудливыми узорами и цветами. Ему нравилось, как они мерцали желтым и красным сиянием и как свет играл на мёртвых граненых колоннах.

И здесь все также мертво.

Но смерть здесь царила легкая, безмятежная, похожая на вечный покой древних богов. И в этих светлых тенях на цоколях и пилонах ему виделись картины светлых ушедших дней. Он плыл к торцу главного зала, к панно из смальты, с раскинувшейся золотой звездой. Миру-мир. Советская женщина с младенцем, как Мадонна – начало начал.

Что-то вдруг дернуло его, увлекая под межпилонный свод в черноту. Сквозные витражи здесь не пропускали света.