Герр Маннелинг

Обуздав свои эмоции, он поклонился так, как того требовал этикет по отношению к высокородной даме, и проговорил:

– Рыцарь Хелгар Маннелинг, хозяин окрестных земель по воле моего сюзерена графа Адольфа Шауэбургского и короля данов Магнуса", – с языка чуть не сорвалось привычное: "К Вашим услугам", но он сумел сдержать.

– Как все запутано в отношениях человеческих, – пожимая плечами, сказала Берта, при этом добавив в голос интонации сомнения. – Германский дворянин и датский конунг распоряжаются землями свеев.

Мимолётная тень пробежала по её лицу, но вот она снова жизнерадостно улыбнулась, и герр Маннелинг в этот момент подумал, что у собеседницы совершенно удивительная улыбка, в ней столько искренности и обаяния, и даже хищная форма её зубов не портила впечатления.

Девушка-тролль заговорила вновь:

– Все это неважно! Главное, что вы здесь. Как вам, герр Маннелинг, нравится наша земля? Молодого феодала резанула по ушам фраза "наша земля". Он уже привык говорить "моя земля", "мои владения", хотя принял феод всего около года назад.

Старательно подбирая слова, он ответил:

– Земля эта хороша. Тут есть плодородные долины и обширные леса, богатые дичью, а в горах есть пригодный камень для строительства. Ежедневно благодарю Господа нашего за милость к верному рабу своему. Я счастлив обладать этой землёй, и докажу моему сюзерену, что достоин этой чести.

Берта лишь слегка хмыкнула на эту тираду. Молодой рыцарь только сейчас заметил, что они не стоят на месте, а куда-то идут уже некоторое время.

А ещё Хелгар Маннелинг заметил, что тролля хоть и одета в платье и однозначно является женщиной, её манеры скорее походят на мужские. Она держится на равных, смотрит прямо в глаза, свободна в выражении своих чувств, и в помине нет приниженности, так свойственной человеческим женщинам. С большим удивлением Хелгар признался себе, что это обстоятельство воспринимается им как само собой разумеющееся и даже импонирует ему. Возможно, тут дело в силе, скрывавшейся за изящной фигурой. Такие вещи, будучи опытным воином, он чувствовал буквально кожей.

Они куда-то шли, Берта напевала ту самую мелодию, что он услышал при ее приближении.

– Взгляните, любезный герр, – остановившись, произнесла Берта, – это мой личный табун, гордость и отрада моего сердца.

Помолчав немного, она пропела:

Двенадцать кобылиц отдам, что на моих лугах

Пасутся на рассвете.

Они не ведали узды, не знали седока

И быстры словно ветер.

Пропев куплет, она замолчала.