В горах Тигровых

Даже в сумерках видно, как она красива: коса висит толстой змеей до пояса, не носит, блудница, шамшуры, не прячет волос от мужских глаз, белеет чистое лицо, кажется, что глаза ее горят, в них полощется гнев, дрожат ноздри тонкого носа, трепещут, а сочные чувственные губы изрыгнули страшную брань:

– Назад, паскудины! Стойте, ополоски! Стрелять буду! Пошли вон отсюда, вонь мужицкая! – Вскинула двустволку и выстрелила дробью, из обоих стволов, в лица озверевших баб.

– Убила-а-а-а-а-а! Мама-а-а-а-а!

Кто-то из баб упал.

Бабы бросились к Любке, сдернули ее с высокого крыльца, заревели:

– Бей суку! Бей бешеную кобылищу! Она мово Степана не раз привечала.

– Мово парня совсем заездила! Отбила жениха! Бей!

Любку мяли, топтали, таскали за косы. Любка кусалась, визжала, брыкалась. Любка хотела жить! Но бабы не хотят этого понять. Где им понять, усталым и забитым. Любка всегда в неге, в сытности. Но, видно, отжила свое Любка. Отлюбила. Баба в гневе – злее дьявола.

– В людей стрелять! Бейте гадину!

Но уже бить некого было: Любка, разбросав руки, лежала на песке.

С нее сорвали сарафан. Красивое у Любки тело, холеное, сбитое тело. Не урядницкой бы ей бабой быть, а барской. Хотя Любка – деревенская девка. Прибрал за долги у соседа урядник. Скоро забыла горечь полыни.

– Несите кипяток, шпарить будем!

– Грешно изгаляться над усопшей, – остановила баб Меланья.

– Грешно, а тебе приходилось всю ночь кусать угол подушки аль от злости жевать гнилую солому? Нет. Потому как твой Феодосий святой человек, а наши все кобели.

И не смей перечить, жена да убоится мужа своего. Шпарить, пусть покорчится.

– Не дам. Уже отходит, без молитвы и покаяния, – сняла с себя передник и закрыла умирающую Любку. – А вот бумаги ищите, в них наше горе, – приказала Меланья.

– Чего их искать, жги дом, все сгорит.

Кто-то вбежал в дом, выгреб из загнетки угли, другие вытолкали детей, и скоро вспыхнул дом, светло стало. Длинные языки пламени взметнулись в небо, может быть, дошли и до звезд.

Мужики сносили убитых к церкви, разносили раненых по домам. Пять человек убили.

– Теперь жди казаков, солдат. Ну, убил я урядника по оплошке, так зачем же было драку-то затевать? – сокрушался солдат.

– Не мы зачали, Зубин зачал.

– Пороть будут вас, а не Зубина. Правда всегда останется на их стороне…

Любка умерла. Кто-то из баб даже пожалел:

– Красивуща, язви ее. Зазря убили.

– А Параньке дробью глаз выбила тоже зазря? Зуб за зуб, око за око.