Джек-потрошитель с Крещатика. Пятый провал

И нехорошее чувство поселилось под сердцем у Даши, – какое-то несоответствие, еще не окрещенная ею неправильность происходящего.

На оцинкованном столе лежала девушка – с бледным телом, почти белыми мертвыми губами и длинными русалочьими волосами, такими черными, какие бывают лишь у определенных народов, цыган или молдаван.

Такие же длинные прямые черные волосы были у барышни в одесском ресторане.

«…так ходят только русалки и душечки», – сказала Акнир.

На шее покойницы виднелся явственный след от петли, глаза почему-то остались открытыми и отражающиеся в них огни делали их безумными.

– Эту жизнь допекла, – печально сказал сторож. – Сама в петлю полезла. Отец каждый день надругался.

Он не стал сдергивать третье покрывало, лишь показал на специфический «горб» в середине.

– Там, помню, пузач лежит… скрипач, утром преставился, музыкантишка из трактира, – значит, ваша красотка ниже. Хотя, в ее положении, казалось бы, ниже некуда!

– А это что такое? – спросила шепотом Даша.

Откуда-то из недр Анатомического театра она услышала песню.

В гулких пустых залах городского морга, в сумерках подступающего праздника нечисти, песня была слишком неуместной – или, напротив, невыносимо уместной:

Ой, той, що згубив мене, той, що згубив… –

тихо выводил девичий голос.

– Дочь моя поет, – и бровью не повел седой сторож, – со мной здесь проживает на казенной квартире. Любит малороссийские песни.

Ой, той, що згубив мене, той, що згубив,

Вийди нiччю в садочок,

Виiсть роса тобi очi

За моi сльози дiвочi…

И Чуб вдруг показалось, что изуродованная побоями русалка с безумным взглядом внимательно слушает песню – до странности уместные здесь слова о гибели и мести.

– Еще раз милостивейше прошу вас поторопиться, милые барышни, – сказал сторож. – Времени почти не осталось, – Харон извлек из под пледа часы на цепочке, покачал всклокоченной седой головой и вдруг выкинул штуку – передернул плечами, сбросил себе на руку клетчатый плед, словно романтический плащ, и предстал перед ними во фраке с белой манишкой.

– А может, я в театр иду! – с непонятным весельем пояснил он. – Здесь тоже театр, знамо… но иногда хотелось бы и на живых посмотреть актеришек, тоже занятное дело.

Они вышли из здания, следуя за огоньком прихваченной сторожем керосиновой лампы, зашли во двор и спустились в подвал по узкой крутой и склизкой каменной лестнице.