Под небом Эстреллы. Антар и Малица. Начало пути

Сынов имел родных, законных, да только Юарту с того, что?

Мало ли что в жизни людской случается – беда какая, мор, война иль увечье? Были сыны – и нету, а он, Юарт, вот, тут, как тут, словно и был всегда.

Отец же его не родной, купец, богаче иных родовитых будет, владетелей голозадых.

Мечталось Юарту, что признает его отец настоящий, к себе в терем возьмет, по праву руку посадит, а отец его нынешний, Алтау, копыта откинув, оставит Юарту все богатства свои.

Тогда-то он, Юарт и заживёт, не тужа.

И первого – братца своего, Антара, да мать его, Маладу.

И деду с бабкой укорот даст – нечего его, Юарта, шпырять да поучать, как несмышлёныша. Чай у него своя голова на плечах имеется.

Придется им кусок хлеба свой отрабатывать. Ан, нет, так прочь со двора сгонит. Он, Юарт, дармоедов терпеть не станет!

У Алтау, тем временем, думы и вовсе пошли, черней чёрного – виноватился купец, маялся, про жену свою Маладу думаючи.

Вина за ним имелась великая, ведал про то лишь дядько Силаст, Сибаха мудрая, дед Сивуч, да еще кое-кто из народа нездешнего.

Молод, в своё время, был Алтау, горяч, при деньгах немалых, жены своей наречённой не познал ещё, да отцовской воле, с дури, противился.

От того, пил, да гулял, да к вдовам шастал, к девкам весёлым наведывался, пока батюшка невесту наречённую, с дальних краёв высватанную, до их дома в Понорию вёз путём нескорым.

И надо же было такому случиться, что заночевал молодой купеческий сын ночью тёмной у реки тихой.

А, всяк знает, что нельзя молодым парням и девицам ночами тёмными, безлунными в одиночестве шастать. Не дремлет сила нечистая, рада поводу любому доброго человека со свету белого сжить.

Алтау, в отсутствие отца строгого, совсем распоясался. С матерью разругавшись, оберег ею данный, жрецом освящённый, в сердцах, с шеи крепкой сорвал, да на пол кинул.

Мол – сам я с усам, и ум собственный имею!

Сибаха расстроилась, знамо дело, но к сыну, всё равно соглядатая приставила, чтоб следил, да ей скоро докладывал.

Дядько Силаст, в те времена, мужичек и вовсе не старый, уж замаялся за сыном купеческим бегом бегать, да и уснул маленько до утра, тут же, у речки, в сотне шагов от хозяина молодого, а поутру, уж стало поздно руками махать, да сопли жевать.

Глянулся парень, молодой да пригожий, русалке коварной, рыбо-деве черноволосой, хвостатой, таинственной, да нравом суровой.