Снежинка и её Ветер

– По крайней мере, определит, человек ты или двуликая. – Фатху звонко хлопнул в ладоши и спросил: – Чем вечерять будем?

***

Поселковая ведунья Берегиня недолюбливала дочь оборотня, вредила ей, пугая сельскую детвору, мол, обернётся Снежинка медведицей, расцарапает лицо когтями, помнёт рёбра, перекусит руку, узнаете, как возиться с двуликой. Девочки обходили Снежану, подруг у неё никогда не было. Мальчикам, сколько не запрещай, только распалишь. Сорванцы демонстрировали удаль друг перед другом, задирая маленькую медведицу:

– Обернись, Снежинка! Давай поборемся! Я любого медведя завалю.

Девочка не обижалась на них, ей не хватало общения со сверстниками, рада была и такому. Растопыривала пальцы, изображая когти, щерила зубы и страшно рычала. Мальчишки с визгом прыскали в стороны, будто пугаясь. Так и росла Снежинка в мальчишеской компании. Убегала тайком от матери то в лес, то на берег моря. Прыгала со скалы, лазала по деревьям, до хрипоты орала, соревнуясь, кто громче, до изнеможения носилась, кто быстрее, до посинения плавала, кто дальше.

Она любила своё детство, несмотря на косые взгляды взрослых, недобрый шёпот ведуньи, презрение поселковых девчонок. Вот бы так было всегда! Но хочешь ты этого, или не хочешь, а взрослеть приходится. Подкралось совершеннолетие, а с ним и неразрешимые вопросы. Раньше хотя бы знала о себе: мать человек, отец двуликий, сама она смеска, может жить, как захочет. А теперь что? У Снежаны возникло чувство, что она воровка: присвоила чужих родителей, чужой дом, чужую жизнь.

***

По главной улице посёлка шли все вместе. Отец в коротком полушубке, с непокрытой головой и без рукавиц протаптывал тропинку в нападавшем за ночь снегу. Мать надвинула шаль на глаза и прикрывала лицо варежкой, стесняясь любопытных взглядов. Снежана замыкала цепочку, смотрела под ноги, стараясь хотя бы иногда попадать в отцовские следы.

– Медведи! Глядите-ка, медведи идут! Прячьте скотину, запирайте сараи!

Зулла появлялась в посёлке только по острой необходимости, а Снежинка бывала лишь в крайнем здании – школе восьмилетке. Два последних класса надо было учиться в городском интернате, куда мать не отпустила.