Не бойся, малышка

Все это время Таня думала, как строить свою жизнь дальше. Под одной крышей с Генкой оставаться она не могла. Но и рассказывать матери, что он пытался ее изнасиловать, не имело смысла. Таня знала, что мать во всем обвинит ее. «Сучка не захочет – кобель не вскочит», – говорила она, одной фразой определяя все отношения между полами.

Генка вернулся около одиннадцати. Таня с матерью сидели на кухне и ужинали.

– Есть будешь? – спокойно спросила мать, как будто не заметила его позднего возвращения.

– Давай.

Он шумно отодвинул табурет и тяжело сел, положив перед собой руки.

– Хоть бы руки вымыл, – буркнула Таня, торопливо допивая чай.

Генка поднял голову. Его глаза были похожи на маленькие зеркальца, холодные и потускневшие от времени. Таня целый день готовила себя к встрече с отчимом, репетировала надменный, полный презрения взгляд. Но ее приготовления оказались напрасными. Генка, казалось, ничего вокруг себя не замечал. Отчим выглядел каким-то помятым, его обычно прямая спина сейчас была сутулой, как у старика, под подбородком образовалась складка.

– Ты это че как пришибленный? – Мать даже остановилась, не донеся до стола тарелку, наполненную макаронами. – И не пьяный. У тебя ж вроде выходной. Че случилось, колись.

– В Чечню посылают, – как-то слишком спокойно сказал отчим.

Мать от неожиданности чуть не выронила тарелку из рук.

– На сколько?

Она осторожно опустилась на шаткий стул с треснувшей ножкой и поставила тарелку перед собой.

– Три месяца. – Отчим пододвинул тарелку к себе и сосредоточенно стал нанизывать макаронины на вилку.

– Вытерплю, – сказала мать и, нашарив в фартуке пачку, вынула сигарету.

– Погодь, не дыми, дай поесть, – остановил ее Генка.

Мать с сожалением сунула сигарету за ухо.

– Эй, Танька, нарежь колбасы мужику, – сказала она в спину уходящей дочери.

Таня вернулась, открыла холодильник, достала круг «чайной» колбасы. Она старалась хранить на лице бесстрастное выражение, но глаза ее выдали.

– Че лыбишься, стерва, – закричала мать. – Мне без мужика три месяца куковать, а ей – радость на чужое горе.

Таня выскользнула из кухни. Душа ее пела. Баба Софа часто повторяла: утро вечера мудренее. А тут целых три месяца на раздумье!

Но раздумывать ей не пришлось.

…Как-то, ужиная перед телевизором, в сводке новостей она услышала, что отряд милиции из их города попал под обстрел, и около десяти человек погибли. Кусок застрял в горле.