И взошла звезда полынь

– Погромщики, – глухо сказал Одинцов. – Сейчас лавки и магазины грабить станут. Немецкие лавки.

И действительно, толпа вдруг остановилась, повернула вправо. Было видно, как летят и сыплются на брусчатку осколки стекла; толпа хлынула внутрь – и оттуда полетели на тротуар товары, мебель. Высочил приказчик и, как был в жилете, без пиджака, побежал, скрываясь во дворах.

– Какое безумие. Это же безумие, – прошептала Татьяна. – Наши-то немцы чем провинились? Разве Густав Карлович, у которого Дуняша покупает булочки, виноват в войне?

– А война, Танюша, сама по себе безумие, – так же тихо сказал профессор.

Между тем, бесчинства на улице не прекращались. Разделавшись с магазином, толпа хлынула дальше и вскоре громила уже трактир. Профессор покачал головой:

– Но я боюсь, что это только начало. Будут и ещё погромы. Ждите погромов еврейских. И не только в Петрограде.

– Это невозможно! – Татьяна отказывалась верить.

Вместо ответа профессор ласково погладил дочь по волосам и поцеловал её в лоб.

А вскоре Радиковский вновь оказался у Одинцовых. Новенькая форма вольноопределяющегося, хоть и сидела на нём ладно, пока ещё смотрелась несколько отдельно от владельца. Военная форма ещё не стала тем естественным, слившимся с человеком и единственно возможным, чем очень быстро становится на фронте. Но, увидев на Радиковском форму, открывшая дверь Дуняша от неожиданности отступила на шаг.

– Ой, вас и не узнать, – выпалила она и тут же смущённо потупила взгляд.

Радиковский же был в приподнятом настроении и даже весел, но сумел заметить покрасневшие, заплаканные глаза Дуняши.

– Что с вами? – участливо спросил он.

На глаза Дуняши снова навернулись слёзы.

– Брата, Коленьку третьего дня проводили. Каково ему там? – всхлипнула она, но тут же собралась. – Я сейчас доложу Владимиру Сергеевичу.

Но профессор уже сам заглядывал в переднюю:

– А! Виктор Петрович?! Рад видеть. Проходите, голубчик, проходите.

Как и в прошлый раз, они прошли в кабинет, но так и не сели. Радиковский стоял спиной к окну, Одинцов расхаживал по комнате. Закурив, он спросил:

– Значит, решили идти?

– Решил, Владимир Сергеевич.

– Оставляете университет, только-только начинающуюся карьеру учёного? Не пожалеете? Ведь вернуть всё назад будет почти невозможно.

– Оставляю, профессор. И пусть будет что будет.