Билет в одну сторону

Будто ее нашли поутру в спальне перед иконостасом с разбитой головой, а по обе стороны головы лежали половинки треснувшей пополам старой иконы. Анечка не верила, что бабушку убила икона, хотя своими глазами видела, как мать передавала приглашенному в дом священнику что-то завернутое в белое полотно, как раз по размеру иконы. Она гнала от себя все дурные мысли, неприкосновенным сохраняя в памяти и в сердце образ милой бабушки.

Очнувшись от горестных дум, Анна закрыла окно и встала на колени перед иконами. Долго молилась.

– Боже, милостив буде мя, грешной, спаси, защити, укажи путь. Бабушка, заступись за меня перед Богом.

Прошептав последние слова молитвы, Анна смиренно распростерлась на полу, раскинув руки. Но нет в ее душе покоя, и молитвы не приносят облегчения истерзанным нервам.

Анна поднялась, снова поглядела в окно, вздохнула. Пора.

Тронула колокольчик, и чистый звук наполнил спальню. Через минуту появилась горничная Катя. Она вначале уложила черные, отливающие на солнце атласом волосы, потом помогла надеть любимое платье барышни цвета неспелого лимона, на плечи – легкую кружевную накидку. Катя болтала всякий вздор, чтобы вывести барышню из задумчивости, но Анна лишь печально глядела на нее, не поддерживала разговор.

Жестом отпустив Катю, Анна еще с минуту стояла посреди комнаты, припоминая подробности странного сна. Потом вздохнула, низко поклонилась иконам и вышла из девичьей навстречу новому дню, полному не столько беззаботными радостями, сколько упреками, недовольными взглядам и шепотками за спиной.

Ох, не любят меня в этом доме, с горечью думала Анна, входя в столовую. Она опустила смиренно голову, тихим шагом приблизилась к столу, смиренно поцеловала руку матери, отцу подставила лоб для поцелуя, ласково поздоровалась со старшим братом, Павлом Афанасьевичем, и, как чужая, села за стол.

– Долго спите, сударыня, – не скрывая своего утреннего раздражения, проговорила Анастасия Куприяновна. – Вот что значит беззаботное житье.

Анна ниже склонила голову к тарелке. Глаза покраснели от непрошеных слез, дышать стало трудно. Уйти бы, с тоской думала она, а нельзя – еще сильнее рассердишь маман.