Епитимья

Почему-то казалось, что спасение там, в темноте, тишине и сырости, из-за которой Москва сейчас пахла морем – как родной Питер…

Только теперь он понял, как с кровью уходит жизнь. Здоровый парень, бывший десантник и нынешний телохранитель алмазного короля из Якутии, ценящий лишь силу и холодный разум, он сам ненавидел себя за слабость, за позорную немочь. Он застрелился бы сейчас, не упусти по дурости такую возможность. Безоружному и раненому не совладать с теми, кто имеет чёткий приказ уничтожить.

Он сам не обсуждал распоряжения хозяина, понимал своих преследователей, но умирать не хотел.

Если не достали до сердца с первого раза, а взяли левее, значит, судьба дала шанс. И нужно реализовать благоприятный момент – бежать, прятаться, драться, убивать. Ведь собственная рубаха, как говорится, ближе к телу.

Пусть его хотят ликвидировать, как отработанный материал или по оговору, но завалить Фонаря без боя им уже не удастся. Он расстрелял шесть патронов из семи. Пули улетели в майскую ночь, и одна точно нашла цель.

Раньше метко бил на звук, но сейчас у него всё получалось плохо. Надо было, конечно, «броник» надеть перед тем, как ехать на Пресню. Но тогда стреляли бы в голову…

Великолепные карденовские джинсы сейчас стесняли и дыхание, и движения. Надо же, а раньше ведь ничего этого не замечал! Футболка всё глубже влипала в рану, и становилось очень больно. Куртка, лёгкая и удобная, ощутимо мешала, но скинуть её бегущий не мог. Пистолет весил уже, казалось, полцентнера, да и собственное тело сделалось чугунным.

Раненый отвоёвывал у асфальта и смерти каждый свой шаг. Садово-Кудринская улица распахнулась перед ним, как река, которую нужно было переплыть, чтобы уйти от погони. Редкие автомобили не могли помешать; только собственная кровь, вытекая, лишала сил. «Казаки» острыми носами цеплялись за асфальт, за застывшие комья бетона, за арматуру, наваленную около свежеотштукатуренных стен. Раненый жадно вдыхал запах извёстки – почему-то всегда любил его.

Когда-то так было – на Свири, десять лет назад, когда свело судорогой ногу. Вода была ледяная. И вот так же он рычал, хрипел, а потом заорал. Не умоляя спасти, а просто так, чтобы выплеснуть наружу свою боль. И доплыл до берега, что было почти нереально. Это был его день рождения – двадцать восьмое апреля. Он хотел испытать свои возможности, но вместе этого, уже в восемнадцать лет, получил от матери увесистый подзатыльник.