Четвёртая четверть

Он продал дачу, квартиру на Пресне и уехал в Канаду.

Никогда раньше он не собирался эмигрировать. Но после девяносто третьего года не смог в России жить. Тогда у него первая семья погибла. В том числе и моя подружка – Юлька Добина. Он женился на сотруднице Олега, Жанне Максовне. Сначала у них мёртвый мальчик получился. После этого и Жанна захотела уехать. Ей отец вызов прислал. Уже в Канаде у них родилась дочка Дебора, Дебби – в память матери Бориса. Они над ней трясутся, не знаю как. Боятся, как бы чего не случилось.

Ведь Жанне Максовне уже сорок лет. В случае чего, другого ребёнка вряд ли родит.

Я у Юльки на могиле часто бываю. Там она похоронена вместе с матерью и бабушкой. Я всех их знал, часто вижу во сне. Последний раз мы все встречались, когда «Белым Дом» был уже окружён милицией, войсками и поливальными машинами. С тех пор песню «Путана» просто ненавижу. Её постоянно крутили с «Жёлтого Геббельса». Так называли агитационный автобус с громкоговорителем. Добины жаловались, что он всю ночь орёт, спать не даёт.

Изводят депутатов, чтобы они ушли из Дома, а на простых людей всем наплевать.

Надо обед разогреть – через полчаса мать вернётся. Лишь бы не упала опять на улице, как тогда в Лефортово. Мне оттуда какие-то тётки позвонили. Сказали, что мать в больнице, а собака у них. Я всю ночь передачу собирал, а потом ещё три часа ждал, пока её приняли. Школу прогулял, конечно. Но лучше бы всё в порядке было с матерью, и я пошёл на контрольную.

Тогда её еле-еле спасли.

Теперь каждый вечер боюсь – а вдруг опять?… Нет, она не должна ещё прийти – в метро, наверное, едет.

Я взял мобильный телефон и отправился, пардон, в туалет. Устроился поудобнее и попытался подумать совсем про другое. Не о Франсуазе и не о том случае с матерью. А телефон вдруг запиликал, и я чуть с горшка не свалился от неожиданности. А потом ответил – не своим голосом. Уже охрип – простудился, наверное.

– Слушаю!

А сам стал застёгивать «молнию». Будто бы тот, кто звонил, мог меня увидеть.

Мало кто этот номер знал – только мать, Олег и Андрей Озирский. Остальные звонили на обычный телефон.

– Русланыч, ты?

Озирский меня еле узнал, а я его – сразу. Почему-то я решил, что голос у него должен быть печальный. Ведь первого апреля жена погибла. За четыре дня не очухаешься. Вон, моя бабушка Ирина Кирилловна, когда дед Василий умер, сошла с ума и оправлялась по углам. Озирский, конечно, не такой, но всё-таки должен горевать.

– Ага, я.