Божок

Охранники, терзавшие Лену всю ночи, недовольно заворчали. Получив от неё удовольствие одного рода, они рассчитывали сейчас и на другое. Разумеется, платить они ни за что собирались.

На пороге комнаты стояли двое – сам хозяин и молодой армянин в прекрасном персиковом пиджаке «Ликона». Он тоже носил шёлковый галстук, только с тропическим узором.

– Темир, ты бы хоть сейчас-то не нарывался! – укоризненно сказал молодой человек.

Начальник службы безопасности этой группировки Самвел Геворкян явился рано утром по приказу шефа, и от него узнал об экзекуции.

– Если у этой конторы хорошая «крыша», ты можешь спалиться окончательно. Только что облавы прошли, и глупо к себе лишнее внимание привлекать. Пусть женщина оденется для начала. И отпусти их с миром. Ты же действительно не заплатил. За что ещё их бить? Им ещё в конторе влетит за то, что привезли мало, а задержались надолго. Мужчины так не поступают, Темир, – продолжал Самвел. – Ты ведь не на них злишься. С каких пор стал вымещать гнев на слабых? Давай лучше подумаем о другом, – Геворкян выразительно подмигнул.

– Тошно мне, Самвел, – тихо сказал хозяин. – Так тошно, что жизнь не мила. Пошли вон! – гаркнул он на безмерно счастливых пленников. – Кабы не Самвел, вы бы ещё долго отсюда не выбрались!..

Они вошли в просторную комнату и уселись на велюровый диван, затканный чёрными голландскими тюльпанами. Хрустальная в золотом люстра так и стреляли разноцветными огнями под потолком.

– Надо решать, Самвел. Что делать, – тихо, без куража и наглости, говорил Махмиев. – Любой козёл, если он москвич, королём сейчас стал. Да, облавы были, и не только. Я тебе сейчас всё расскажу…

Темир прикрыл глаза набрякшими веками. Руки он закинул за голову, а ноги устроил на пуфике. Самвел терпеливо ждал.

– Потуши свет, оставь ночник только, – попросил хозяин. – И вина возьми. У меня «Романея Конти», красное.

– «Романея Конти»?

Самвел, вскочив с дивана, щёлкнул выключателем. Водопад огоньков исчез. В комнату сразу же наполз с улицы мутный сумрак. Ночник освещал только малахитовую столешницу и блестящие туфли Темира. Вопреки традиции, он дома обувь не снимал – только при родственниках. Сейчас, протянув руку, Махмиев взял с дивана златотканую подушку-думку и положил себе под затылок.