Цветочный горшок из Монтальвата

А через год или около того начала прихварывать Наденька, мужняя жена… И сколь ни пользовал ее Игнат Борода, целитель, известный даже и в самом стольном граде Петербурге, но травы его отчего-то ничуть не помогали.

Все это время Наденька носила, как и обещала, Тришкину шаль. Каждый день.

Но однажды увидал ее знахарский ученик в простом голубом платке на плечах. Раз так встретил, другой. На третий – набрался храбрости, подошел и спросил, пряча взгляд, отчего она перестала носить его подарок. И призналась Наденька, тоже глаза потупив, что потеряла шаль.

– Цыгане, поди, подобрали. Коли помнишь, сразу после Троицы табор проезжал, – грустно сказала она. – Не серчай, Тришенька, и прощай, родимый. Нехорошо нам с тобою долго разговаривать – на виду-то у всех…

Так и сгинул – то ли с табором цыганским, то ли нет – всякий след расчудесного горшка.

Но тогда знахарский ученик Тришка больше о другом горевал.

Хорошо хоть, недолго Надюша хворала и в конце концов все же поправилась…

* * *

Прошло с той поры сорок лет.

Давно не стало в живых старого Игната Бороды. Уже и самого Трифона Петровича Русакова начали старым называть.

Почти все мечты его сбылись – и по свету он поездил, и приключения славные имел, и знаний изрядных набрался. Ни женой вот только, ни детьми не обзавелся. Нагулявшись же, осел в Петербурге, где и зажил спокойно, занимаясь врачеванием.

Довелось ему как-то купчиху лечить. Та была уже в немалых летах, число коих усердно преуменьшала, при том скупа, сварлива и капризна – чисто черт в юбке. В кровати она леживала, окруженная десятком кошек всех видов и мастей, которых единственно и ласкала, остальных же своих домашних гоняя нещадно. Что за хвороба ее томила, Трифон Петрович, несмотря на все свои знания, понять не мог и охотно объяснил бы сей недуг обыкновенной бабской блажью, когда бы не сохла купчиха день ото дня прямо на глазах.

Всех-то она пилила, на почтенного знахаря и то себе покрикивать позволяла, и Трифону Петровичу довольно неприятно было ее проведывать, тем более что проку от своего лечения он не видел. Но однажды нашло вдруг на больную что-то. Сделалась она тиха и благостна.

– Видно, помирать пора, – сказала знахарю, – оттого и травы твои не помогают.