ТУ-184

Не знаю, все ли у меня были дома или нет, но как-то утром, когда я вышел покормить курочек, увидел Гончара, уснувшего под кленовым кустом рядом с нашим подъездом. Он уснул пьяный, видимо не смог добраться до своего дома, хотя жил он рядом.

Может, споткнулся и упал, может, просто так лег, захотел и лег. В общем, ночью его стошнило, и тем ранним утром я нашел его лежащим в этом самом, чем его стошнило.

Наконец – то без четверти два дождь пошел на убыль, и, не дожидаясь, когда он перестанет совсем, я отправился в магазин.

Воров я не боюсь, да их и нет, мне ничего не жалко. Что у меня брать, да то, что можно найти в любой квартире, в любом уцелевшем после взрывов и урагана доме. И домов таких тьма-тьмущая.

Я не знаю, почему никого не осталось. Дело ясное, была война, потом странное слово – импульс, потом еще что-то пострашнее, о чем никто уже не знал, и сказать не мог; телевидение и радио отключили, остались только бедные страдающие калеки, которых ничего кроме их боли уже не волновало.

Я страшился выходить на улицу первые три месяца, но потом привык. Боялся мертвых. Они лежали повсюду – всех возрастов, мужчины и женщины, незнакомые, знакомые, даже соседи. Помню много чего, но очень ярко помню последние дни, когда люди лежали на улицах и слышались их стоны и крики.

Жара бесконечных засушливых месяцев спалила воспоминания о прошлой жизни, но мне удается мысленно возвращаться в то время, когда я хоть что-то мог сделать для людей. Аптеки все распахнули двери, какое-то время по ним шуровали воры, но их очень скоро не стало. Бинты, вата, мази – я все выгребал щедро, с увлечением, лишь бы помочь раненым. Иногда сами больные подсказывали, какие им нужны лекарства, давали пустые коробочки из-под пузырьков, и я искал в аптеке точно такие же.

Так был счастлив, что могу принести гору нужных лекарств, шутка ли, когда все лежат пластом, я один на ногах. Меня только попроси, и я мигом принесу все, что нужно. Жаль только, что моя добыча людям не очень-то помогала. Каждый новый день готовил мне встречу с затихшими на веки телами. А через две недели мне уже некого стало навещать.

Улица та же самая, но такая безмолвная. Я давно к ней привык – такой тихой.