Форпост в степи

Пугачев решил – лихорадка! – и тронул было лоб парня, чтобы определить, есть ли жар, но Гусев грубо оттолкнул его руку и с озлоблением, готовым прорваться слезами, закатал штанину и выставил ногу с небольшими бурыми пятнами.

– На-ка вот, подивись.

– Лекарю о том обскажи и еще лечись, – посоветовал Пугачев.

– Говорил уже, – буркнул Фома.

– И что?

– Козел он безрогий, а не лекарь!

Пугачев никогда не видел Фому таким возбужденным и несдержанным. Он с любопытством разглядывал его и слушал его злые, порывистые слова.

– Домой хочу, в отпуск. Не хочу больше торчать в этой вонючей яме! А козел этот лекарь, чтоб пуля ему промеж рог угодила, мне и говорит: «Что ты, что ты, у тебя легкая форма…» Так что должен я, видишь ли, ждать, когда форма, будь она неладна, будет тяжелой? Насрать я на всех хотел…

Пугачеву было противно и одновременно жаль его. Он успокаивал Фому как умел. Но, успокоившись, тот сказал упрямо:

– Пущай делают со мной что захотят, но я здесь, на войне, больше не останусь.

Вечером все население госпитального барака долго пробовало успокоить Гусева. Но Фома не слушал никого. Он был таким, каким его еще никто не видел за время лечения: он ругался, матерился, орал, а на глаза наворачивались слезы.

Тогда Пугачев, побледнев от гнева, скинул с себя одеяло и показал Гусеву ноги в цинговых пятнах.

– Ну что? И мне теперь реветь зараз с тобою?

Фома смотрел на ноги Емельяна.

А утром его нашли висящим у входа в барак.

– Эх ты, придурь! – вздохнул Пугачев и, словно ничего не произошло, лег снова спать, закрывшись с головой одеялом.

13

Оренбургский военный губернатор – генерал-поручик Иван Андреевич Рейнсдорп, слушал доклад председателя Следственной комиссии полковника Неронова. К полковнику губернатор относился с прохладцей. Иван Андреевич смотрел на председателя комиссии и силился понять: откуда вдруг в этом изысканно-вежливом и всегда чуть ироничном столичном офицере взялась такая хватка?

– Вот так все и выглядело, – закончил доклад полковник и вложил лист в кожаную папку.

Но губернатора, который ровным счетом ничего не понял, подобное повествование отнюдь не удовлетворило.

– Постой, давай сначала, – сказал он. – Когда, говоришь, казаки взбунтовались?

– Тринадцатого января сего года, – без запинки ответил Неронов.