На пороге великой смуты

– Махмуд, – он толкнул дремавшего рядом двоюродного брата. – Вставай, лежебока, дело есть.

Тот нехотя приподнялся с подушки.

– Что такое, Садык?

– Дай мне твоего коня, я поеду в город.

– Моего коня?

– Да, твоего Араба.

Услышав, что речь идёт о его породистом красавце жеребце, Махмуд окончательно проснулся и протрезвел.

– Я запрягу тебе другую лошадь в телегу, брат мой.

– Я не привык ездить в телеге, Махмуд.

– Ну тогда я запрягу того жеребца, которого мне Калык на сохранение оставил.

– Нет, он слишком резв и злобен.

А я не намерен объезжать его.

Первый раз за всё время они начали ругаться, и в голосах их – резком и нервном у Наги и язвительно-мягком у Махмуда – вдруг зазвучала если не ненависть, то явная неприязнь друг к другу.

Нага настаивал. Но Махмуд не мог отдать своего арабского чистокровного жеребца, подаренного ему отцом еще жеребёнком.

Он вспомнил, как купал своего Араба, лоснящегося на солнце, в Сакмаре-реке. Солнце опускалось за верхушки деревьев, заливая небо на западе до линии горизонта пунцовым светом вечерней зари.

Араб с длинной шеей и тонкой спиной выпрыгнул на берег, встряхнулся и привычно нагнул голову. В рубашке и шароварах, засученных выше колен, Махмуд расчёсывал ему гриву.

– Нет, Араба я тебе не дам, – категорически отказал он. Нага насупился:

– Не буду настаивать. Запряги кого-нибудь другого.

Махмуд вышел в конюшню. Почуяв хозяина, Араб радостно всхрапнул и замотал головою.

Махмуд посмотрел на лошадь. Чёрные-пречёрные глаза жеребца были спокойны.

Горделивая шея изогнулась. Не конь – орёл! Ах, если бы ему ещё крылья! А когда он в минуты слабости обнимал шею своего красавца, на душе сразу становилось спокойно и легко.

Как-то раз возвращался он домой из Оренбурга в Сеитову слободу. Дело было к вечеру. Откуда-то из степи показался конный отряд сабарманов. Выхватив сабли, разбойники поскакали за ним. Выпущенная стрела впилась ему под правую лопатку. А что было потом, он и не помнит. Когда пришёл в себя, Махмуд открыл глаза, смотрит – он у ворот своего дома сидит на Арабе, обняв его за шею.

Вот это верность! Он очнулся.

– Я хочу скорее вернуться, – донёсся до его ушей голос Садыка, который стоял сзади. – Мне нужен быстрый конь.

– Слушай, Садык, – сказал Махмуд с непримиримой холодностью, твёрдо уверенный, что его брат собирается бежать куда-то на его коне. – Я сам вырастил своего Араба! Я сам приучил его к седлу, и до сих пор никто чужой до него не дотрагивался.