Белокурый. Грубое сватовство

Появись ты на похоронах Джеймса вот с этим твоим любимым выражением вежливой угрозы на лице, Аррану было бы куда трудней тебе отказать.

– Это верно. Но верно также и то, что теперь, когда партия начата и пешки разменяны, та сторона, которая приобретет мою поддержку, в численном преимуществе весьма выиграет…

– Я понял, понял, – Хантли рассмеялся. – И сколько стоит приобрести тебя, Патрик?

– Торгуешь для себя или на сторону? Для тебя я бесценен, стало быть, бескорыстен…

– А для королевы?

– Она велела спросить или это твой вопрос?

– Мой, – Хантли посерьезнел.

– Тут можешь на меня положиться. Тебя лично я не предам никогда.

– А королеву?

– Как женщину? – Белокурый улыбнулся. – Тоже нет.

– Что-то мне не приходило в голову рассматривать королеву-мать как женщину… – пробормотал Хантли.

– Это потому, что ты – слишком придворный, Джордж. Приобрести меня целиком и полностью – дело хлопотное, но если ты хочешь дать мне денег в долг, не стану тебе препятствовать.

– Много тебе нужно?

– Тысячу, а лучше полторы.

– Ты с ума сошел, – возмутился Хантли, – я такими суммами не располагаю. Пятьсот фунтов я найду для тебя ко Благовещению, так и быть… но не ранее!

– И это говорит человек, который собирался купить Босуэлла! – засмеялся Белокурый. – Я стою дорого, Джордж, очень дорого… Но раз тебе не под силу купить меня, ты же не станешь возражать, если служить я буду королеве, а корм находить там, где привык?

Хантли поразмыслил.

– Дело твое.

Босуэлл быстро улыбнулся, при свете догорающего в камине огня по тонким чертам его бежали живые тени, быстрые и горькие, темные и полные тепла.

– Чем еще, – спросил он кузена, чтоб сменить опасную тему, – досадил нам регент, кроме того, что заполучил все земли и доходы покойного Джеймса Стюарта?

– Кладет нас под англичан, чего ж тебе еще надобно? – отвечал Хантли.

– Мало того, знаешь, что он сделал? – внезапно вопросил Аргайл, поднимая заспанное лицо от стола – на бритой щеке его глубоко отпечатался выпуклый узор вышивки рукава дублета – голосом столь внятным и ясным, что трудно было понять, в какой именно момент он пробудился.