Белокурый. Грубое сватовство

– А что, это сильно уронило бы меня в ее глазах?

– Сам думай, коли у нее – по четыре мессы в день.

– Н-да, – пробормотал Босуэлл. – Это создает определенные трудности…

Если случился в ней трепет чувств, то только от внезапности, поначалу. Королева-мать была поглощена своим благочестием и своими заботами, и не только не предложила Босуэллу остаться жить во дворце, но и вообще никак не отметила его появление среди придворных. Она не призвала графа к себе для беседы, не стала расспрашивать Ситона или Хантли – не произошло ровным счетом ничего вообще.

Если ее и снедало беспокойство от неизвестности планов Босуэлла, оно никак не проявило себя – и несколько дней спустя граф Хантли решился напомнить государыне о Белокуром.

– Вы недобры к моему кузену, Ваше величество.

Мария де Гиз подняла взгляд от вышивания напрестольного покрова в церковь Архангела Михаила, чей вычурный шпиль виднелся в окно покоев – ее пальцы работали точно и споро, пока душа блуждала в воспоминаниях, пока королева размышляла.

– Вот как, граф? К которому? И почему вы так решили?

– Я полагал, что граф Босуэлл… – леди Флеминг на другом конце комнаты встрепенулась, прислушиваясь, наблюдая за лицом королевы, – мог бы встретить и более теплый прием здесь, в Линлитгоу. Он так спешил предложить вам свою верность…

На слове «верность» со стороны леди Флеминг донеслось насмешливое восклицание, однако добрая дама воздержалась от вмешательства в разговор.

– Верность – самое ценное, что требуется мне и моей дочери теперь от наших лордов, – согласилась королева, – и то, чему я более всего обрадовалась бы от графа Босуэлла….

если бы имела основания верить в искренность его намерений служить нам. Покамест, Хантли, признаюсь честно, я не знаю, как принимать вашего кузена при дворе, не нарушая правил приличия и доводов здравого смысла. Его вольномыслие, его дерзость и непокорство, так огорчавшие моего покойного супруга, его слава неисправимого распутника…

– Что ж, проказы юности, Ваше величество… с тех пор он смирил свой нрав.

Королева быстро улыбнулась:

– А обвинение в государственной измене тоже отнесем к проказам юности, добрый друг мой?

– Кого только не пятнало подобное обвинение, госпожа моя, во времена оны!

– Но и мало кому оно подходило с большим основанием, чем вашему кузену, мой друг, – веско отвечала королева.

Если бы можно было защититься от себя самой этими словами – она защитилась бы безусловно. Хантли отступил и умолк.