Пей за наших ребят…

– Какому мусору?

– Ну, значит, милиционеру?

– Зачем?

– Да ни зачем… Ну, как это обычно бывает… Мужик меня на улице остановил, а я ему – слева… У меня левый хук сильный. Он не прикрылся. Челюсть – хрясь. Я убежать хотел, а он меня завалил. Оказался мастером спорта по самбо, а ещё – милиционером… Я подёргался для порядка, да он меня раза в три тяжелея… Скрутил… Потом разобрался, что я военный, – сдал в комендатуру. Ну а комендант, или кто тут у вас в Ленинграде главный, ночью разбираться не стал – впаял сходу десять суток… Вот сижу…

Это был матрос.

Я успел рассмотреть его по пути в отхожее место. Небольшого роста, худой, можно даже сказать, щуплый. Фланелевка болталась на нём при ходьбе, как оборванный штормом парус. Неуставные широченные клеша и скошенные на ковбойский манер высокие каблуки говорили, что он на флоте уже не первый год и даже готовится к дембелю. Без поясного ремня и шнурков, изъятых при аресте, матросик смешно переставлял ноги.

Не успевшая начаться беседа прервалась криками с другого конца коридора. От скуки два подследственных затеяли перекличку. За долгие дни в ожидании трибунала они начали понемногу дуреть. Ходить по камере два на два метра – невозможно. Смотреть в окно, которого нет, нельзя. Лежать на нарах днём запрещено. Можно только сидеть на железной табуретке, читать гарнизонную газету «На страже Родины». Или дразнить неопытных караульных курсантов, которые меняются каждый день.

Мои требования прекратить крики на них не действовали. А один вообще лёг на пол и сапогами стал колотить в железную дверь. Грохот, усиленный сводчатым потолком, пронёсся по гулким коридорам и долетел в караульное помещение. Пришёл начальник караула и решил проблему простым, но действенным способом. Молча набрал в туалете ведро воды и вылил бунтовщику в камеру, на каменный пол. Тот сразу успокоился, запросил пощады, и ему выдали тряпку.

Пришла смена.

Поужинав и немного подремав, я заступил на пост во второй раз. Пробило 12 часов ночи. Повинуясь строгой комендантской инструкции, все арестанты должны были уже спать, укрывшись собственными шинелями. Никаких постельных принадлежностей им не полагалось. Кстати, и тощих матрасов, набитых гнилой соломой, о которых я читал в книжках, тоже не было. Только голые доски и шапка под голову вместо подушки.