Жар-птица

Это Огнея ясно видела по силе мальчика, по духу его светлому, неугомонному, сильному духу будущего богатыря.

– Не ври мне, Егорка, а то шамана заморского позову, он тебя проклянет! И не доживешь ты до рассвета, – пригрозил страшный царь, бездушный, пустой человек, от которого у Огнеи все внутри сжималось от ужаса, а мальчик бояться не стал. Поднял голову, посмотрел на царя, но голову тут же склонил благоразумно и руки сцепил, словно покорный слуга.

– Простите меня, царь. Не знаю я ничего более. Виновен перед вами, что коня упустил, каюсь сердечно, но больше ничего мне неведомо.

– Хочешь сказать, и дружбу с братом моим ты не водишь?

– Как можно, царь? Кто Добромир, а кто я? Он добр ко мне был всегда, но какой же я ему дружка? Так, мальчишка без роду и делу.

– И скажешь, назад ты его не ждешь?! – негодовал царь.

– Жду, – смело отвечал мальчик, головы не поднимая. – Он обещал меня на охоту взять, соболей стрелять вам на шубу новую. Это уметь надо. Это дело ладное. В будущем очень мне сгодится.

Вздохнул царь, за голову схватился, а потом отмахнулся устало.

– Поди вон, пока не передумал да не велел тебя кнутом по хребту отходить, так чтобы переломился!

Мальчик не ответил, поклонился и быстро отступил, выскочил за дверь, а там выпрямился, фыркнул зло, как конь ретивый, и двери язык показал.

– Не шали, – сказал ему стражник, легонько по уху шлепнув для науки.

Не хотел он, чтобы гнев царский на мальчишку обрушился, а Егорка все понимал, тер ухо, которое даже не покраснело от шлепка, дулся, но плелся домой.

– Добромир, – задумчиво повторила Огнея, сама не понимая, откуда имя то в эмоциях ребенка смогла найти.

Только произнесла, а картина на блюдце от мальчишки-то отъехала, помчалась по коридору, между залов проскочила и слетела в светлую спальню пустую, явно брошенную.

Полог кровати был закрыт, на столе в пыли лежали книги.

В комнате этой неприбранной и то светлее было, чем в царском зале.

– Его комната, что ли? – спросила Огнея и вздрогнула. Пламя на огарке свечи вдруг вспыхнуло, заискрилось, осветило всю спальню царевича Добромира и быстро угасло, волнение в груди у Огнеи распаляя.

– Уг-ш-гу, – насмешливо выдала Снежа, крепче в жердь свою вцепившись.

– Поняла я.