У самого синего моря

– Поэму… – Настаивал телевизор и не дождавшись разрешения Джона решил начать декламацию. – Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты. Как мимолетное виденье как гений чистой красоты. А вот есть еще замечательное начало: Мой дядя самых честных правил. Когда не в шутку занемог. Он уважать себя заставил… А дальше я еще не придумал. – Джон обессиленный упал обратно на диван. Новости уже казались ему лишними.

Сервис начинал доставать слишком активно и необходимая доза неприязни к сверхорганизованному сообществу, именуемому Соединенными Штатами, похоже, превышала все допустимые пределы.

– Хорошая поэма… – Неожиданно согласился Джон.

– Правильная. Особенно про пряжу и невод. Но, насколько я знаю литературу России – ее уже написал твой однофамилец. Не так ли?

– Разве?! – Со слезами в голосе воскликнул телевизор. – На морской пейзаж, демонстрируемый на экране стали наползать тяжелые тучи. Ударили первые струи штормового дождя. Джон опасливо отодвинулся в угол дивана и поджал ноги в дорогих мокасинах.

– Прошу прощения… – Раздался глубокий мягкий обволакивающий голос, очень похожий на голос опытного психотерапевта.

– Вы устали… Вам нужно расслабиться, Джон.

– Мне не нужно расслабляться! – Попытался оказать активное сопротивление Джон. Он отчаянно завертел головой в поисках источника голоса.

– Кто это?

– Это я… – Пророкотал умиротворяющий голос.

– Кашпировский Всеволод Анатольевич. Закройте глаза… Сделайте глубокий вдох…

– А если я не хочу? – Джон не терял попыток найти этого Кашпировского в интерьере гостиной и наклонял голову то в одну, то в другую сторону.

– А, вы через – «не хочу»! Вам же нужно расслабиться?

– Нет, не нужно! Вы кто?

– Я – диван… – Спинка Всеволода Анатольевича стала угрожающе наклоняться назад и Джон, не ожидавший такого подвоха, опрокинулся навзничь.

– Ну вот! – Обрадовался диван – Кашипровский.

– Расслабляйтесь! А я вам еще и спину помассирую! Вот так! Хорошо?! – По упавшей спинке пошла вибрация, от которой у Джона заклацали замечательные зубы.

– Еще коктейль, сэ-эр-р-р? – Подкатил к содрогающемуся в судорогах дивану Бэримор.

– Да па ай-ай-ай шел ты! – Взревел Джон, выдираясь из чрезмерно нежных объятий любвеобильной мебели.

Он вскочил на ноги, но, не устояв, рухнул на пол.

Если быть более точным, то на тот самый дорогой персидский ковер позапрошлого века. Хотя был ли он на самом деле столь древним, Джон не знал, и повод сомневаться в этом у него появился незамедлительно.