Экзорцист

Да, он не притворялся перед ним, но отсутствие какого-либо полноценного дела и невозможность его найти делало разум свободным, а значит доступным для разного рода мыслей и сомнений. К тому же при Артэме он не мог позволить себе пить, и лишь на небольших остановках украдкой делал несколько глотков, но это было ничто после долгого, стабильного опьянения. Его разум настойчиво прояснялся, мысли ходили по кругу, а на лицо его ложилась серая маска болезненных мук. Он не мог спокойно есть и спать, а от понимания, что ему придется появиться в местах, связанных с Анне, не хотелось и жить.

Наверно, у дурмана самое страшное свойство в том, что он проходит, а притупленные чувства возвращаются с новой силой. Так случилось и со Стеном. Его зверь, до этого спавший, теперь пробуждался, и каждое его движение выворачивало наизнанку. Он успел позабыть, что такое настоящие внутренние страсти, и теперь с ужасом чувствовал скрежет прежних чувств.

Три дня пути стали показывать ему собственное лицо. Чем меньше он пил, тем хуже ему становилось, и тем сильнее он ощущал свою беспомощность. Если бы сейчас Лейн озвучил все, что думал об отце, Стен согласился бы с самым жестоким обвинением. Так, кроме боли и гнетущих мыслей, на него наваливалось отчаянье и чувство собственной ничтожности. Словно загнанный зверь его нутро рвалось наружу, будто стремясь проломить ему грудь.

Если бы не Артэм, он, наверно, просто остановил бы все это, наложив на себя руки. Чем ближе они были к столице, тем меньше улыбался ради сына Стен, и все чаще его рука, дотянувшись до фляги и открыв ее, тут же закрывала вновь. Казалось, что за эти дни неведомая болезнь разбила его, превратив в серую тень самого себя.

В столицу он прибыл, постарев лет на десять.

Там началась другая пытка. Уехав отсюда шесть лет назад, он четко разделил свою жизнь на «до» и «после», и к столкновению этих двух миров был совсем не готов.

Мало того, что все вокруг напоминало о ней, возвращая в памяти разные мелкие истории их совместного счастливого прошлого, так она ему виделась в каждой рыжей девушке, в случайных, совершенно не похожих на нее женщинах.