Хеопс. Пирамида

Может он рать возглавить?

Тронув свой искалеченный в битвах нос, тот хмыкнул: – Лучшие в моей рати там, на Синае, был Небти-Чебти, внук львиц-богинь, и Джедефра, царь, – да сражает урей твой подлых! Можно ему доверить.

Принц ждал в волнении, сжав рукоять меча.

– Слушать! – сказал Хеопс. – Коль в Нубии склоки, пусть принц идёт туда полководцем. Сам, без тебя идёт, Петефхапи. Дать указ назначения принца Командующим войск Юга.

Принц был в восторге.

Царица встала.

Хеопс скрестил крюк и бич. – Выполнен чин ваш, я угодил ему.

– Смилуйся! – возгласила знать. – Без царя мы как день без Ра! Страх, царь, в нас! Без царей смуты!

Князь Сехемхет сказал:

– Молчите. Я клянусь Себеком Крокодилоподобным, смеете принуждать царя? Ибо волен он не единственно в барке жить близ Ра-Кедита, но вообще уплыть – хоть на Крит, хоть в Азию. Ибо власть его и свет слов с нами всюду, где бы он ни был.

– Верно, брат, – молвил царь. – Скажу матери об особой меж нами дружбе и понимании… – И он встал. – Вам, хатии, серы, семеры, шемсу, маджаи и остальные, я скажу, что мне мил Хамуас. Он – образ Египта всех ваших дел и мыслей. Он есть душа Египта, Ка его, Ба его, его чин, и обряд, и вера. И потому-то понять его душу – значит понять Египет… Моя же душа иная… Я клянусь Ра и Птахом, что не покину барку, пока не увижу чуда, что обернёт Египет, будто плуг землю, чтоб верхнее стало нижним, чёрное – белым; также, чтоб то, что славилось, было б проклято.

– Царь! – взывал с колен Петефхапи. – Чудо? Я покорю весь мир! Крит покорю, Мегиддо! Будет ли чудо?

– Переверни Египет. – Царь зашагал из зала, маджаи следом.

В другом дворце, он, как вошёл в покой, скинул скипетр, красный венец и белый, и отшвырнул бородку, крепившуюся к челюсти. Бритоголовый, в ускх-ожерелье и в царском схенти, он ждал застыв.

Эсмэ приблизилась. И, обнявшись, молчали.

Она заплакала. – Расстаёмся?

– Нет, – возразил он. – Нет… Будем в море до смерти. Ибо, сказал я, к ним вернусь, если увижу чудо, что обернёт Египет, будто плуг землю, чтоб верхнее стало нижним, чёрное – белым, чтоб то, что славилось, было б проклято. Так я сказал им.

Эсмэ прильнула, и анх, крест жизни на её поясе, тронул его, голая её грудь вмялась в чёрную.

– Я постиг, Эсмэ, что Любовь, – вёл он, – рушит законы. Я, полюбя тебя, изменил им.