Гарнизон

Тупиков в ответ лишь молча развел руками, показывая всем видом, что, дескать, мое дело предупредить…

– Ладно, пан доктор, – вздохнул офицер, – видать, и в самом деле медицина наша только банки ставить умеет. Эх, не догадались наши начальники хоть одного нормального военврача в дивизион запихнуть, да кто ж знал…

– Раз вам медицина наша не нравится, то сходите к шаманам или в храм Грайни, – почему-то потупившись, ответил Гена. – Может, они чего посоветуют.

– Ага, посоветуют, – фыркнул спецназовец. – Шаманы завывать начнут да чертей своих гонять.

А грайнитки эти зеленые посмотрят, как Ленин на буржуазию, да и скажут так, губки кривя: ты, дескать, много людей убил, а детей ни одного не сделал – оттого Хозяйка Жизни на тебя и сердится. И вообще, на тебе печать какая-то стоит… Детей, ха! Я, что ли, виноват, что ни одну здешнюю шлюшку не обрюхатил?

– Подательница, – механически поправил медик.

– Чего? – наклонился к нему Шмаков.

– Подательницей Жизни ковен Грайни зовет свою небесную покровительницу.

– Да по мне хоть подательницей, хоть продавщицей, хоть кладовщицей, – махнул рукой Шмаков. – Дел мне только все это запоминать…

– А что за печать-то? – переспросил вдруг Тупиков, потому как смутно припомнил что-то такое, связанное с печатью, что мелькало в разговорах грайниток.

– Я-то откуда знаю? – раздраженно передернул старлей плечами. – Ладно, медицина, уж если посоветовать толкового все равно не сможешь, так, может, хоть лекарства дашь?

– Это какого? – встревожился Гена, ибо лекарства были его настоящей головной болью – куда там выдуманной шмаковской.

– Какого-какого? Будто сам не знаешь? Того, которое вы, доктора, глушите почем зря, – осклабился гость. Ну, в соответствии с эмблемой. – Он довольно невежливо ткнул пальцем в ворот песчанки с латунными значками мед службы. – Знаешь, как ее называют? Змея в стакане, ха! Короче, спиртяшки не плеснешь?

И каким-то непонятным чутьем старший лейтенант выразительно посмотрел в сторону тяжелого резного шкафа, где бывший санинструктор как раз недавно поставил большую двухлитровую бутыль настоящего девяностоградусного спирта – тройной перегонки, дважды профильтрованного через толченый древесный уголь и вымороженного в больничном леднике.

И не далее как завтра с утра он собирался приступить к приготовлению на этом спирте настоя специально подобранных им степных лечебных трав. Так что покушение на его сокровище вызвало неподдельное возмущение медика.