Грация и Абсолют

«Намекаешь? – мысленно вопросил он даму. – Я раньше уйду».

Происшествие поселило в Можове глухую обиду на Римму Сергеевну. Он понимал: в той ситуации, которую он навязал ей, она сделала для него всё возможное. И, тем не менее, его корёжило при воспоминании, как она старалась найти общий язык с легавыми: «Сама послушность! Сучонка угодливая!»

Она оказывалась виновной в том, что ей не было дано действительностью, в какой они жили, вести себя иначе, чем она вела себя. У него не лежала душа взвешивать обстоятельства, ибо тогда пришлось бы учесть то, что говорило в её пользу, и оправдать её.

А его чувства восставали против этого.

Тем более что с каждым днём он убеждался: теперь уж она ни за что не пристроит его где-либо снимать сытный наварец, она уверена – он её подведёт.

17

Зимнюю сессию Можов завалил. Его ждали дома на каникулы, но он мысленно воздевал кулаки оттого, что придётся отчитываться… Да и денег на билет недоставало. Приходилось просить у Риммы, что теперь глубоко его задевало, и кипятясь он вернулся в общежитие.

Там ему сообщили о звонке отца: тот вылетает в Москву в командировку, остановится в ведомственной гостинице.

Когда Виктор вошёл в номер, отец приподнялся на кровати, на которую прилёг в обуви, в галстуке, сняв лишь пиджак. Морщась, словно от нестерпимо кислого, произнёс:

– Ну, что там у тебя?

Он успел поговорить с деканом факультета, и, лишь только сын вяло начал о «неуспехе», крикнул:

– Так позорно провалиться на всех экзаменах! Чем ты занимался? Я узнал – ты не жил в общежитии, прогуливал лекции…

Отец резонно полагал, что сынок связался с жульём.

Посыпались ругательства, которые в устах невежественного в мате человека оборачивались насмешкой над ним. Виктор представил себя на его месте и, ожидая ощутить сострадание, почувствовал, что страдает. Всё-таки он любил этого воинствующего дикобраза.

– Пойми – меня регулярно обкрадывали, папа!

И папа услышал – сына обворовали четыре раза. Скупо, но искренне он объяснил, что «жил у симпатичной женщины».

– Если бы ты сравнил то, что она готовит, и то, чем я давился в столовке, ты меня бы понял, папа.

– Ты что – язвенник?

– Я бы стал язвенником. У меня были приступы гастрита.

Отец, естественно, не отступил, речи его длились два с лишним часа. Не поверив, что у сына, помимо знакомства с «симпатичной женщиной», нет каких-либо иных отнюдь не безобидных знакомств, он почёл за лучшее, чтобы Виктор не пересдавал экзамены, а покинул Москву.