Чужая луна

– Не-ет! Нет! Саша, родненький! Верни мне Зизи!

Генерал обернулся к наблюдающим за этой сценой пассажирам, нашел взглядом похожего на дьячка солдатика.

– Говоришь, видел, куда она побежала?

– По коридору, – указал он.

– Поищи! Я заплачу.

– «Керенками», ваше превосходительство?

– Зачем «керенками»? – генерал пошарил по карманам, но ничего там не обнаружил. Сунул руку в нагрудный карман мундира и извлек оттуда часы, те самые, на которые генерал уже выменял кусок жареной баранины.

– Вот! Отдам! Только найди собаку!

И солдатик побежал по коридору.

Генерал взглянул на катер. Там родственницы генеральши изо всех сил ее успокаивали.

На верхней палубе «Твери» он увидел Слащёва. Подмигнул ему и стал пробираться сквозь толпу.

– Саша, ты куда? – заметила «маневр» мужа Глафира Никифоровна. – Ну, где же Зизи?

– Не волнуйся, ищут! И я тоже отправляюсь ее искать!

Генерал поднялся на верхнюю палубу, подошел к Слащёву:

– Черт! Что за жизнь! Так до сих пор и не познакомились, он протянул Слащёву руку: – Генерал-лейтенант Соболевский.

– Слащёв, – представился Яков Александрович. – Тоже генерал-лейтенант. И тоже оказался больше не нужен армии.

– Так это ты Слащёв-Крымский?

– Ну, я.

– Знаю, как же! И приказ Врангеля про твою отставку читал. Еще подумал: если Врангель такими кадрами разбрасывается, кто ж Россию нам назад вернет? – и с теплотой в глазах глядя на Слащёва, Соболевский задумчиво сказал: – Это ж надо, где довелось познакомиться.

– Я-то Крымский. Только Крыма у нас уже нет.

– Ничего. Еще не вечер. Еще вернемся, – бодро сказал Соболевский. – По такому случаю… идем в каюту! Кажется, у меня там для тебя есть один презент.

Они вошли в опустошенную и покинутую Соболевскими каюту, где за загородкой, среди вавилонского беспорядка: каких-то тряпок, коробок, бутылок, изгрызенной обуви и собачьих игрушек выделялся своим порядком накрытый обеденный стол. Не забыты были даже салфетки. Среди небогатых закусок стояла раскупоренная, но неначатая бутылка «Смирновской».

Разливая водку, Соболевский пояснил:

– Не люблю, понимаешь, в четверть глотка. То ли дело – чашка! Это как артиллерия супротив винтовочной стрельбы: шуму много, а толку никакого.

Возвращая на стол наполовину опорожненную бутылку, Соболевский сказал:

– Я ее, родимую, еще в Севастополе собирался приговорить, да все не с кем было.