Копейка

Когда в избе наступал мрак, и было видно лишь полоску лунного света, пробивающуюся через занавеску, он не раз слышал, как жена тихо откидывала одеялку, спускалась на носочках с печи и уходила из дому. Сам Серафим сколько не пытался последовать за ней, всё было бесполезно – тело как будто отказывалось ему подчиняться, оставаясь лежать неподвижно, и только глазами он мог водить, провожая спину Дарины. Так он и засыпал в одиночестве, пока под утро, слыша, как заскрипели половицы, снова открывал глаза, наблюдая за возвращением жены.

Тихой поступью она проплывала к печке и почти невидимкой забиралась под одеяло, гладила его по волосам и шептала что-то колыбельное на ушко. Тогда он снова проваливался в сон уже до самых петухов.

– Где ты была, Дарина, сегодня ночью? – спросил однажды утром у неё Серафим, умывая холодной водой из колодца лицо.

– Что ты, кузнец, спрашиваешь? Али не помнишь, как прижимал меня под одеялкою словно золото? Никуда я от тебя не отлучалась, да и возможно ли вырваться из плена твоих крепких объятий?

И протягивает ему полотенце.

– Оботрись, кузнец, не выдумывай. Только тебе одному я принадлежу, богатырь мой ладный, крепко сложенный.

– А конюху ты тоже такие песни пела, когда он тебя на коне своём черногривом катал? – сам не зная отчего спросил её вдруг Серафим.

Спросил и испугался, видя строгий прожигающий взгляд Дарины.

– Знаю, любишь ты меня, кузнец, потому и тревожно на сердце твоём.

Не волнуйся напрасно, иначе дрогнет кувалда в руке твоей и отсчитает кукушка последний счёт.

От этих слов похолодело на сердце у Серафима и задрожали коленки. Дарина подошла к нему, обвила руки вокруг шеи, нежно так, но и властно одновременно, словно змея задавила пойманную нерасторопную мышь. Положила голову на грудь неуклюжего кузнеца и промолвила:

– Слышу, как трепещет сердце твоё: и пустое всё, и напрасное. Никому никогда не рассказывай о жене своей, люби её безмерно, доверяй без оглядки.

Не вспоминай о тех днях, когда рядом тебя с ней не было и прошлым не смей попрекать. И тогда она сделает тебя счастливым, богатым и знатным.

И отстранившись, она положила белый пальчик на губы Серафима. И тихим зловещим голосом добавила:

– Только держи язык за зубами, кузнец. И не вспоминай больше о конюхе: он его за зубами держать не умел, потому и пропал.