Берега/разделительная/черта

А ее руки знали лишь, как канат

оставляет занозы и волдыри.

Задыхаясь от страсти, почти немым,

он ей падал в колени, дрожал, сражен.

Он был легким пером, а она – ножом.

Он был птицей, упрятанной в замка клеть.

А она – вором, что клеть решил посметь

вскрыть своей огрубевшей за жизнь рукой.

Ворвалась, как волна, отняла покой.

Только все это – сказка не о любви.

Говорил ей отец, должен клад хранить

самый верный и честный из мертвецов,

а любовь не для нас, дочь, в конце концов.

Он доверился ей, в тайный грот пришел.

Она не обманула, сказав, душой

вечно связан с ней станет, ответив «да»,

с ней уже не расстанется никогда.

С того дня прошло много хороших дней,

обратилась та дева в грозу морей,

стал легендой упрятанный ею клад,

но найти его – мало сокровищ карт:

мертвец клад охраняет, собак верней.

Только изредка кажется все же ей:

кудрей шелковых золота теплый цвет,

может, был все ж важней золотых монет?

Я иду за тобой, но так быстры твои шаги

Я иду за тобой, но так быстры твои шаги…

Я сбиваюсь, я падаю, ранюсь, цепляю ветки.

Они бьют по лицу, и пощечины очень метки,

словно мы с этим лесом отныне теперь враги,

и он прячет тебя, не дает мне тебя догнать.

Подол юбки твоей мелькает среди деревьев.

Позади нас осталась укрытая сном деревня,

и никто не увидел сбежавших нас из окна.

Я иду за тобой, я спешу, но успеть никак,

ты, как будто в насмешку, шаг прибавляешь споро.

Я от этого бега сдохну на месте скоро,

все же я не зверье лесное и не рысак.

Замерла на границе тонкой лесной реки.

Луна светит надкушенным боком, латает рану.

Я любуюсь в неясном свете изящным станом,

тем, как ноги твои и белые, и легки.

Лунный свет зеленеет кругом поверх воды.

Опускаешь в него обе стопы и тут же тонешь.

Я твой смех топлю в собственном горьком и страшном стоне,

я кидаюсь в волну, чтоб спасти тебя от беды!.

Но полметра воды здесь, по пояс река мелка,

утонуть невозможно, спрятаться – глупость шутки.

Смех вокруг колокольчиком твой разносится, мертвый, жуткий,

и касаются вдруг то ли волны, то ли рука.

На рассвете придет пастух, чтоб набрать воды,

пес его зарычит на заросли лилий белых,

и мое утонувшее вынесут позже тело,

разглядев на земле одни лишь мои следы.