Пастухи счастья

Нелюдимый вид, боевая раскраска… Бог с вами! На самом деле я – безопасен! безопасен и безобиден! Как кит, как уж, обитающий в водосточной канаве…

– Отчего ж не поговорить, коли есть, о чем, – словоохотливо отозвался тот, что пониже, подвижно-расхлябанный, как на шарнирах, повернулся к приятелю. – Верно я говорю, Серега?

– Верно, – лениво согласился высокий и плотный (а ничего бомжики питаются) Серега, окидывая меня оценивающим взглядом. – С хорошим человеком отчего ж не потолковать.

Они смотрели на меня, разные и одинаковые, похожие как две капли воды в своих неопределенного цвета куртках, с уродливыми руками, с изъеденными жизнью лицами и масляно поблескивающими глазками, – канонические архетипы самих себя, убедительные и одновременно фальшивые в своей нарочитой бесхитростности, настороженно-развязной фамильярности.

А я молчал, опустошенный, подавленный. Собственной решимостью, быстротой событий. Я вдруг увидел себя их глазами – вчерашнего счастливчика и мажора, жалкого, нелепого, еще пытающегося, тщащегося, увидел, и окончательно сник.

Однако, похоже, мои собеседники были готовы к подобному развитию событий. Подхватив под руки, они втащили меня, потерявшего почти связь с действительностью, в магазин и на удивление ловко и быстро сделали все необходимые покупки; изредка, на мгновение возвращаясь в сознание, я слышал над ухом их торопливый, сбивчивый шепот, препирания, подсчеты. Следующее пробуждение произошло уже дома, в любимом кресле в гостиной – и опять они, мои мучители – склонились над обеденным столом, хлопочут, суетятся.

Что они там делают? Я кашлянул, они обернулись, живо, напугано; тот, которого звали Серега натужно и застигнуто обрадовался:

– Леха! Ну, наконец-то! А я уж думал – придется скорую вызывать, хорошо – Толик остановил. – на лице его застыло выражение интриги, Деда Мороза, вытаскивающего сюрприз из мешка. – Зато посмотри, что у нас есть! Оп! – он отстранился с видом фокусника, повел рукой – бутылки, бутылки, бутылочки, коробки, банки, консервно-бутылочный вернисаж, колбасно-килечная пастораль.

Лукуллов пир эпохи гастрономического декаданса; роскошь, масштабированная нищенским воображением. Тошнота плеснулась мутноватым спазмом, я сглотнул слюну.

Серега обиженно насупился.

– Ты чего? Все свежее, никакой просрочки…

– Да ты не тушуйся, братан, – грубовато-вовремя (балагур-контактер?) ввернул Толик, – мы ж понимаем все. С непривычки и не так вырубишься.