Драконьи сны

Шлеп-шлеп, в палец впилась хвоинка, заставив поморщиться. Шлеп-шлеп, где-то сбоку раздался шорох, заставляя обернуться. Шлеп-шлеп-шлеп…

Я вышла к опушке. Впереди простиралась гладь замерзшей реки, на которой лед оставил изломанные узоры, причудливые в своих линиях. Сквозь него можно было видеть движение воды, неспешное, сонное, как и все вокруг; смотреть на колыхавшиеся водоросли, где помельче, на звавшую к себе глубину.

Там, где река делала поворот, виднелось нечто, чего я никогда прежде не встречала.

Мощная спина, покрытая шипастым гребнем посередине, длинный, змеившийся по заснеженному руслу хвост, чуть раскрытые крылья, увенчанные когтистыми отростками, мускулистые лапы и огромная голова. Существо смотрело куда-то в лес, откуда я пришла, и шумно втягивало воздух. Пасть его была закрыта, но даже так становилось понятно – она полна острых клыков, которые враз перекусят не только меня, но и любого, кто попадется на зуб.

Стало страшно. «Только бы оно меня не заметило, только бы не заметило», – прошептала я про себя именно в тот момент, когда дракон – а это был, конечно, именно он, – повернулся, раскрыл пасть, расправил грудь и, набрав в нее морозный ночной воздух, выпустил в мою сторону обжигавший, пронизавший до костей, вихрь.

Меня закрутило в нем, сковывая холодом. Он не позволял вздохнуть, не разрешал открыть глаза, не позволял крикнуть и только нес все дальше и дальше от того места, где сидело существо, прочь, к той тропинке, по которой я шла к реке, назад, к дому.

Проснулась я возле своей кровати на полу, очаг давно потух, было зябко и тихо. А среди моих детских мыслей почему-то укоренилась больше всех одна, остававшаяся в голове, пока я снова не согрелась под добротным покрывалом из собачьей шерсти: «Еще рано, очень рано, дитя, спи».

***

Драконьи сны – так я их назвала позже – оставили меня на какое-то время, вернув в беззубое и относительно беззаботное детство. Я забыла и о реке, и о странном существе, погрузившись в привычный быт.

Зимой мы с братьями – двумя оголтелыми и чумазыми сорванцами – обычно помогали отцу выделывать шкуры и солить рыбу. Иногда мать, смотря на мои покрытые цыпками руки, озабоченно прищелкивала языком и отправляла прясть. Выходило у меня дурно, зато прялка стояла возле очага, а там можно было, сколько хочешь, греться и, сощурившись, смотреть на язычки пламени. Бабка, застукав, как я глазею на огонь, обычно ругалась и говорила, что так можно ослепнуть.