Русский частокол

Но загорелся он не сразу, поначалу расщепило его, и тока потом огонь по древу от средины, где расщеп, к кроне пошел. И что дивно, отец, как загорелся дуб, так гроза тут же и прекратилась. Чрез время малое уже солнце светило. Ну я обходами домой.

– Пошто обходами?

– Дабы высохнуть немного под солнцем-то.

Старейшина хмыкнул:

– Хм, вроде не врешь.

Вавула воскликнул:

– А чего мне врать-то? Не дитя уже, не отрок, считай мужик, осталось домой жену привести, да свой дом поднять. Уже двадцать один год.

– Слыхал я, Вавула, ты на дочь старейшины рода Кобяка в Вабеже, Ведану, глаз положил?

– А чего? Девка хорошая, статная, красивая, здоровая.

– Откель у тебя мысли такие – равной? Али не ведаешь, что старейшину на вече избирают?

– И все одно, главенствует в роду старейшина. Вот и Ведана – дочь старейшины.

– А как же Голуба, дочь гончара Лихаря Рубана? Мы ж с ними о твоей свадьбе договорились. И он согласился, и Голуба.

Вавула понимал, что пойти против воли отца открыто и ныне вызовет только гнев у родителя да упорство, которое уже не сломить, посему схитрил:

– Ну вы ж пока тока договорились.

– Умыкнешь ее завтра, и сделано, почитай, дело. Остальное пойдет само собой.

– Ладно, треба умыкнуть невесту, умыкну. А где землю мне община выделит под дом?

– Община и решит, земли свободной на селе много.

– Добре, отец, пойду переоденусь, а то хворь подхвачу и вместо праздника на лаве огненным валяться буду.

– Ступай и – гляди у меня!

– Отец, это ты сыну, которому двадцать один год?

– Для меня ты до смерти дитем будешь.

Вавула зашел в дом, переоделся. Внутри дом состоял из теплого помещения – комнаты с одним-единственным окном, больше для проветривания, потому как топился зимой по-черному. Подстава, что могла служить столом и малой лавкой, лавы рядом, вдоль стены низкие лавы, лежанка, на стенах шкура медведя, других зверей, убитых на охоте. Вторая медвежья шкура на дощатом полу. Такие стали недавно делать.

Мать выставила на стол уху, кашу, кувшин с квасом, половину каравая.

Потрапезничав, Вавула завалился на свою лежанку, что ближе к печи, потянулся:

– Хорошо!

Мать собрала утварь, смахнула со стола крошки и вышла.