Долг (Приказы не обсуждаются)

Выпадавшие двухсотграммовые цепи в очередной раз пытались соскользнуть с головы то одного, то другого, но в последний миг взлетали по очереди вверх и били то по носу, то по глазам своих владельцев. Всю дорогу они молчали. И когда в кабинете сели напротив Володи, тот, что постарше, укоризненно спросил:

– Зачем унижаешь, гражданин начальник? Что барыги в коридоре подумают? В стране то демократия наступила. Или нет?

«Барыгами» они называли бизнесменов, на шее которых пытались построить собственное благополучие.

– Какой я тебе гражданин? – отозвался Вилинский, – я вам обоим товарищ. И вы мне сейчас, по-товарищески, расскажете, как и чем живёте. Ведь товарищей обманывать нехорошо! А вот когда в камеру сядете, тогда я вам буду гражданин. И сможете врать сколько угодно. Закон позволяет! Усвоили?

Вилинскому было уже за пятьдесят. Но он был крепок телом и духом, что позволяло ему не задумываться о пенсии, которую он давно уже заслужил. С каждым годом становилось работать всё труднее. Количество указаний увеличивалось.

Каждое последующее тупее предыдущего. Новое, не отменяло старое. Часто противореча друг другу. Исполнять их постепенно становилось некому – сотрудники уходили! Бумажная бюрократия похоронила под собой живую работу. Раскрывать преступления некогда, а они становились всё более изощрёнными.

А прокуратура тут как тут – почему плохо работаете? Подрабатываете? Взятки берёте? В тюрьму!

Когда, вдруг, со всех сторон начинали валиться неприятности, Вилинскому хотелось бросить всё и уйти на заслуженный отдых.

– Но как? – думал он, – как я могу бросить этих птенцов, сидящих в окопах. Едва оперившихся.

Они представлялись ему сумасбродными психами, размахивающими тупыми деревянными палками вместо мечей. Орущими, что есть мочи. Надрывающими свои вылезающие от натуги пупки, скрипящие от напряжения, неокрепшие мышцы и голосовые связки. Разгоняющими, лихим безумным сумасшествием, неотступно сгущающуюся вокруг, зловонную тьму. Непрерывно поглощающую, и переваривающую всё живое.

Что превращает мужчин в подонков, женщин в шлюх и проституток, детей в наркоманов.

И только на этом осветленном островке, где со свистом мелькают их самодельные деревянные орудия, и звучат исступленные надрывные голоса, люди остаются жить нормальной человеческой жизнью.

Ему до слёз было жалко этих честных пацанов. И он не мог позволить себе бросить свою, когда-то полученную по наследству, деревянную палку, и со всей силы дубасил окружающее зло.