Мнемозина

Младшие девочки то и дело мелькали в салоне, и я, признаться, не помнил точно, сколько у Броха детей – восемь или девять, да и идентифицировать их в лицо было сложновато, поскольку все они были словно отлиты из одной формы. Точно мне было известно, что лишь под старость Броху удалось родить себе наследника.

Несколько лет назад я оказал Броху услугу. И теперь беззастенчиво пользовался его осведомленностью, что крайне не нравилось старому плешивому плуту. Но отказать мне он не мог, к тому же я часто оказывался полезным.

При виде меня Сарочка и Розочка расплылись одинаковыми лошадиными улыбками и выпятили грудь. Напрасное, между прочим, старание, учитывая, что отец никогда не отдал бы их за гоя.

– Семен Натанович на месте? – учтиво спросил я.

– На месте! – хором ответили близняшки и бросили друг на друга гневные взгляды, а затем одна, наиболее расторопная, произнесла: – Я провожу.

– Да я помню дорогу, – попытался я отказаться.

– Ну что вы, Иван… Андреевич, – возразила Сарочка, а, может, Розочка.

Вторая близняшка вымученно улыбнулась, а я нисколько не сомневался, что, после того как за последним покупателем закроется дверь, счастливице припомнят ее поспешность.

Кабинет Броха располагался на втором этаже, куда вела узкая винтовая лестница. Провожая меня, Сарочка (или Розочка) умудрялась прижиматься ко мне всем телом, поражая чудесами эквилибристики. Я подумал, что старому прохвосту нужно перестать так придирчиво копаться в претендентах на руки дочерей, иначе это плохо кончится.

У дверей кабинета близняшка с сожалением со мной простилась. Дочери никогда не входили в кабинет отца вместе с посетителями. Выждав, пока шаги провожатой стихнут, я дважды стукнул костяшками пальцев по двери.

– Семен Натанович, это Стахов. Надо поговорить.

За дверями звякнуло. Я представил, как Брох, словно царь Кащей, торопливо пересыпает злато в закрома и запирает сундуки, а затем послышалось глухое покашливание, что можно было расценить как приглашение.

Брох сидел за столом, на котором, кроме антикварного бутафорского телефона и малахитового пресс-папье, не было ничего: ни бумажки, ни ручки, ни завалящей цацки. Увидев меня, Брох чуть заметно поморщился, дольше чем следовало, дабы показать, как он мне не рад. Я оценил, но сделал вид, что не заметил. Эти игры были давно известны и мне, и ему.