Восставшие из рая

Мне он напомнил беременную жабу, сидящую в осоке, – тем более что с запада и юга Ларь окружал глухой на вид частокол.

Не самое удачное сравнение для культовой постройки – но другого у меня не было.

…Кряжистый детина налетел на меня, чуть не сбив с ног, по инерции проскочил еще несколько шагов и остановился, глядя мне в лицо.

Я уже начал было прикидывать варианты, самым приемлемым из которых была попытка спешно уйти от краснорожего торопыги, – и внезапно я узнал его. Узнал, и все варианты завертелись в моей голове, колотясь о стенки черепа.

Передо мной стоял Пупырь. Чей нож ковырялся в моих ребрах еще при первом пришествии.

Я машинально обернулся – нет, приятеля Пупыря с дубиной поблизости не наблюдалось.

– Беру на себя! – глотая слова, забормотал Пупырь, низко кланяясь. – Все, как есть, беру на себя, и прошу великодушно простить за Поступок… во имя Переплета, равнодушного и неумолимого…

Он замолчал и виновато уставился в землю. Пупырь явно чего-то ждал от меня – чужого для него человека, поскольку Пупыриная память оказалась изрядно дырявой, – он ждал, а я остолбенело слушал его извинения и чувствовал себя полным идиотом.

Беру на себя… простить за поступок?

– Беру на себя, – повинуясь неведомому наитию, просипел я и указал рукой на свое горло – хвораю, мол, голос пропал…

Пупырь просиял, еще раз перегнулся в поясе и умчался по своим делам.

Я пошевелил пальцами ног – мягкие замшевые полусапожки были немного малы, – покачался с носка на пятку и решил держаться прежней личины: состоятельный горожанин, скорбный горлом и незнакомый с прочими паломниками, а посему оправданно молчаливый и неуклюжий.

Черчек заверял, что в это время – в смысле, в самом начале Большого Паломничества – горожан у Ларя почти не бывает. Ну что ж, положимся на его опыт.

И все-таки – извиняющийся Пупырь… Черт меня побери!

Я одернул накидку, прижал к боку трепыхающегося Болботуна и зашлепал к ближайшему, так сказать, кормилищу. И поилищу, поскольку у крыльца дома торчали два бака из желтого металла, где что-то булькало, и три пивные бочки.

Я боялся. Дурацкие шутки, которые я судорожно выдаивал из дряблых сосцов моего сознания, не помогали. Я боялся. Очень. И страх был более материален, чем мое тело.