Кукла-талисман

Под руки нас, истомленных, они поведут

И даруют покой

На подножии-лотосе…

Славься, будда Амида!

Славься, будда Амида!

Вам нравится, мой юный поклонник?

Не сразу я понял, что последняя реплика адресована мне. Сперва показалось, что драматург, сочиняя пьесу, был слишком фамильярен с буддой. Сообразив наконец, что происходит, я судорожно подыскивал достойный ответ, а красавица уже спускалась со сцены и шла ко мне. Шла так, словно у нее не было ног – плыла, колыхалась, текла речной водой.

– Вы смущены? – спросила она. – Напрасно.

Спросил он.

Вблизи делалось ясно, что передо мной актер. А может, актер пощадил меня, выйдя из образа женщины. Пояс, завязанный сзади, вдруг ослабел, грозя распуститься, взгляду открылось второе, белое кимоно. Из-под него виднелись края третьего, нижнего – темно-красного. Уверен, актер сделал это сознательно, но в его действиях не было ничего от намерения соблазнить молоденького простофилю. Напротив, мужчина в нем стал явственней, оттесняя женский призрак все дальше, изгоняя прочь.

Изменилась и походка: твердый уверенный шаг.

Широкие плечи. Узкие бедра.

– Ваше мастерство восхищает, – я вскочил, кланяясь. – Позвольте представиться: Торюмон Рэйден…

– Дознаватель службы Карпа-и-Дракона, – закончил он.

– Как вы догадались?

– У вас на одежде служебная эмблема.

Если его лицо покрывали белила, то мое залила краска. Тупица! Безмозглый идиот! Ну конечно же, он сразу понял, кто ты! Не только твоя одежда, но и твой дурацкий вопрос сразу показал ему, с кем он имеет дело – с молокососом, корчащим из себя невесть что!

– Меня зовут Кохэку, – улыбаясь, актер ответил мне изящным поклоном.

Мое замешательство не осталось для него тайной. – Друзья так зовут меня из-за смуглого цвета лица[13 - Кохэку – Янтарный.]. Под гримом это не заметно, но это правда.

Рисовая мука покрывала не только его лицо, но и все видимые части тела: шею, руки, запястья. Зато уши, брови, щеки и веки Кохэку были окрашены в самые разные цвета: красный, черный, зеленый.

Как ни странно, даже вблизи это лишь усиливало впечатление яркой, демонстративной женственности.

– Надеюсь, вы не откажетесь звать меня этим именем?

Музыка смолкла. Барабанщик на сцене перестал стучать в свои барабаны, а флейтист оборвал тягучую мелодию. Я не видел, чтобы Кохэку подал им знак, но знак, вне сомнений, был, потому что оба музыканта исчезли, как не бывало.