Гагарина, 23. Тени последнего лета

«Это галлюцинации – меня отравили! Что-то подсыпали в чай, вот подонки! Где? В учительской! Но кто и зачем? Нужно срочно промыть желудок!» – лихорадочные мысли лезли одна на другую. Паника застучала в висках.

Икота Ломоносова не стихала. Лобачевский раздражённо выкрикнул:

– Наберите воздух в рот и задержите дыхание, надоели, право.

– Нет, я лучше так: икота, икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого – вот видите, прошла!

– Мужичьё! – фыркнула Ковалевская. – Вы вообще должны быть в кабинете физики.

– А я и там есть, и в кабинете химии тоже, а вот в классной комнате русского языка и литературы моего портрета нет, даже обидно. Я основу стилистики разработал, а Пушкин подхватил и развил. – веселился Ломоносов, – вот такой я, лапотник архангельский, разносторонний.

Переставший что-либо понимать, Сарайцев переводил ошалелый взгляд с одного портрета на другой.

– Все вы одинаковые – разносторонние и односторонние, – ведёте себя как свиньи да женщинам под юбки залезть норовите, – проворчала Ковалевская.

– Ну-у, началось! – Лобачевский закатил глаза. – Мон шер, вы образованная интеллигентная женщина, а рассуждаете как рыночная торговка.

– Не знаю, кто кому под юбки заглядывает, но Сарайцев ещё тот фрукт, – съехидничала школьная доска.

Учитель вздрогнул, услышав свою фамилию, обернулся.

– В ленинской комнате со старшей пионервожатой что делали, а? Под кумачовым знаменем – позор! А ещё член партии, – доска скривила страшный рот.

– Это было не то, что вы п-подумали, – попытался оправдаться Сарайцев.

– А что можно подумать о твоих шашнях с химичкой в её лаборатории? С замужней женщиной! Тоже, между прочим, членом партии.

– Много с кем у него было, так он теперь на девочек поглядывать стал, негодяй! – возмутилась Ковалевская.

– Моральный разложенец! – поддержала доска.

Сарайцев снова повернулся к портретам. Ковалевская ещё что-то выговаривала, истерично взвизгивая, но он уже не слушал – смотрел во все глаза, как по углам и потолку класса разрасталась паутина, да не обычная, серая, а густая, будто сотканная из толстых прядей чёрных волос, покрытых вековой пылью.