Центурион Траяна

Братья тем временем опустили на снег бревно. Сабиней ожидал увидеть их заматеревшими и возмужавшими, краснощекими бородатыми здоровяками. Но братья не возмужали, а только постарели. Почти как отец. Гартак, старший, вообще как-то весь оплыл, обозначился живот, а ноги сделали то ли толстыми, то ли отекли. Средний мало изменился, только зарос темной клочковатой бородой да еще лишился половины зубов.

– Сабиней! – Старший обнял младшего сильно, от души. – Ишь, набегался, лис!

– Где ж такую конягу-то взял? – визгливо хохотнул средний, Вециней.

– Кобыла здешняя.

– Купил, что ли? Сколько отдал? – не унимался братец. Он и прежде воображал себя большим знатоком лошадей, на базарах вечно привязывался к торговцам конями, спорил до хрипоты о цене и стати, и спор обычно заканчивался тем, что Вецинея, тогда еще подростка, торговец прогонял плетью.

– Один хороший человек подарил, – буркнул Сабиней.

– Да ладно! Даже старых кляч никто за так не дарит! – хохотнул Гартак.

– Вециней, лошадь в конюшню поставь, – приказал отец среднему сыну. – А ты, Сабиней, в дом иди, вижу, обмерз весь.

Конюшня отцу досталась от прежнего общего владения – стояла она при большом старом доме на отшибе, вдали от прочих построек, и много лет назад в ней держали «особенных коней», а попросту ворованных. В молодости отец с братьями, родными и двоюродными, промышлял тем, что угонял лошадей. Теперь отец, уже не просто повзрослевший, а постаревший, держал в конюшне уже своих собственных коней.

Сабиней, сняв с луки седла отощавший мешок, прошел за отцом сквозь зияющий бездверный вход, в сени (интересно бы знать, как этот покой у римлян называется? Вроде Таур говорил, что это у римлян атрий). Здесь крыши еще не было, и сверху нападало снега. А вот две каменные скамьи уже имелись, и меж ними – стол, опять же каменный с мраморной столешницей. Белый мрамор в этих местах не диковина. Только вырезать из него ровную плиту – работа сложная и дорогая.

– Отец – мы богаты? – спросил Сабиней.

– Ты – нет. А я в достатке. Правда, рабов не держу.

– Что так?

Отец помолчал.

– Не люблю рабов. Преданными жалко помыкать, а бунтаря я бы прибил до смерти.