Солнце, вино и поджаристый хлеб во Франции

Мои пьесы идут в Москве, в России, и на другом континенте, а денег на бутылку вина, торт и необходимые лекарства у меня нет. Десять дней назад я позвонил в Авторское общество, и попросил выслать лежащие там, наши с Ларисой девяносто тысяч. Пораньше. Жду! Ноль внимания. Молчание. Странно… Что происходит? Случай этот не исключительный, даже банальный, задержка денег всегда. Но как они нужны сейчас! Сотрудникам авторского общества ничего не стоит выполнить мою просьбу, но они её игнорируют. Почему? Дерут нос? Дают понять, что ситуация изменилась, и теперь не мы, а они хозяева положения? Ведь вся эта компания: администрация, инспектура, бухгалтерия, живёт на наши деньги! Но помочь нам в трудном положении вовсе не стремятся!

…Минутное шевеление пальцев, и я получаю деньги! Должно быть так! Нет! Пальцы шевелятся в уютном разворачивании конфет, и пересчёте собственных денег, в собственном кошельке!

Мой дедушка, Александр Павлович, умерший за два месяца до моего рождения, занимал ответственный пост заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров РФ.

– Не надо нырять, Саша! Я рядом с тобой! – услышал я тихий мужской голос.

Я обернулся, и увидел дедушку. Я не испугался. Странным образом я ждал его. И дождался. Дедушка не стал садиться. Он стоял. Но не на полу, а над полом, в воздухе. Одет он был так, как обычно одевался на работу: костюм, рубашка, галстук, поношенные ботинки.

– Ну что, внук, день рождения твой наступил! Давай отметим!

Дедушка махнул рукой, и перед нами появился стол с бордовой бутылкой грузинского вина, фруктами и пирожными.

– Это вино не простое, Саша… Это любимое вино товарища Сталина… Он угощал меня им, когда понизил в должности… Не пугайся. Он просто перевёл меня руководить большой областью, вдрызг разгромленной фашистами. Я обещал восстановить её как можно быстрее.

Я сказал, что никогда такого не пил. Это была правда. Вино было потрясающим. Ясно, что у товарища Сталина другого быть не могло. Дедушкино лицо стало странно спокойным, ледяным даже, и он стал говорить:

– Авторское общество, в котором состоишь ты, и ещё 40 тысяч человек – на грани развала.