Властелин Нормандии

Оттуда доносились то вопли, то страстные мольбы.

–Любовь во мне убей, о, Всемогущий Боже! Как проникает это чувство через толщу стен? И почему ты разрешаешь ей томить меня даже здесь, в монастыре? Ведь я уже монах…Я думал, что в стенах священных забуду я мирские радости и суету…Но почему любить любимую – великий грех? Ты – божество, ты должен помнить обо всех и обо всём, так почему ты, как человек, творишь ошибки и просчёты? А добродетельность свою ты шлёшь богатым, не замечая нищету и скорбь простых людей! А, может, ты предназначен для богатых, ведь только лишь они способны дань высокую платить?.

–Не знал, что вы репетируете сирвенты для сцены,– удивлённо проговорил граф.

–Нет, сеньор, церковь не занимается лицедейством,– потупился писарь.

Роберт толкнул дверь, она пронзительно заскрипела ржавыми скобами.

Монах оторвал взгляд от распятия и оглянулся. Миловидный блондин, такой же юный, как де Эслуа.

Странствующий рыцарь грозно выругался и упрекал:

–Если ты не мыслишь себя без девки, о которой льёшь слёзы, какого чёрта ты припёрся в монастырь?

–Она вышла замуж за состоятельного купца-еврея, тогда как я обедневший маркиз.

–А, да ты – Юланд де Равале из Шербура! Ты бросил замок на попечение старых родителей и брата с придурью. О службе мне, сюзерену, видно, забыл. Или этот долг для тебя даже не второстепенен, а вовсе исчез из твоей пустой головы?

–Я хочу обо всём забыть…

–А свою возлюбленную, своего злейшего врага забыть не пробовал?

–Пытаюсь…

–Скорее ты пытаешь себя…Надо быть идиотом, чтобы думать, что мысли и воспоминания можно оставить за воротами обители.

Молодой затворник отвернулся.

Де Эслуа препроводили к аббату Адаму.

Недюжинного роста, широченный в плечах, аббат в тёмной рясе сидел за простеньким письменным столом с сажными чернильницами и перьями в них. Перед ним лежала раскрытая книга. Стены были расписаны библейскими темами, каменные скульптуры ангелов украшали углы.

–Почему нас не привели к епископу?– выказал недовольство граф, когда слуга Клод, расторопный парень, закрыл за последним оруженосцем тяжёлую, окованную дверь.

–Епископ занят,– смиренным тоном, нараспев отвечал ему аббат.