Дом чернокнижника

Алеша без посторонней помощи забрался в музыкальный ящик. И, когда разъехался занавес, до поры укрывавший инструмент от любопытных глаз, был уже вполне готов к выступлению. Они с мэтром как раз недавно разучили несколько современных клавесинных пьес другого француза – по фамилии Рамо. И Алеша исполнял их по очереди: менуэт, гавот, рондо, пьесу под смешным названием «La Poule»[2] и еще много чего другого. Гости-немцы так восторгались, так аплодировали, что форштеллунг продлился долее обыкновенного. И, когда он всё-таки закончился, у Алеши до такой степени болела правая рука, что он не смог самостоятельно открыть свой ящик и вылезти из него.

О чем и сообщил мэтру, когда тот подошел к инструменту и спросил, почему его ученик всё еще сидит внутри?

– Ничего, – воскликнул мэтр, – я сейчас выпущу тебя! – За минувшие три года он наловчился хорошо говорить по-русски, хоть слова и выходили у него немного картаво и в нос.

Замок потайного ящика можно было отпереть как изнутри, так и снаружи – если знать, где спрятана двусторонняя кнопка с пружиной.

Француз протиснулся к инструменту сбоку, держа в одной руке канделябр с тремя свечами. Алеша видел это сквозь прорези, проделанные в музыкальном ящике для дыхания и обзора; снаружи они были совершенно незаметны. Он разглядел, как мэтр потянулся к потайной кнопке, сделанной с боковиной клавесина заподлицо – однако на неё не нажал. Так и застыл с вытянутой рукой – между вогнутым клавесинным боком и стеной залы.

[1] Представление (нем.

).

[2] «Цыпленок» (фр.).

Глава 2. Государевы люди

1

Алеша поначалу не уразумел, что произошло в зале для выступлений. Сквозь прорези на него вдруг повеяло сквозняком. И огоньки свечей в канделябре, который держал в одной руке мэтр, задрожали. Но было и еще кое-что – Алеша подумал тогда, что ему это просто мерещится с устатку. Стенки ящика, в котором он прятался, начали источать блеклое зеленое свечение – словно болотные гнилушки. Струны же клавесина вдруг загудели: сами собой, разом, и почему-то – в очень низком регистре.

А потом – ящичные стенки начали сдвигаться! Мальчика словно бы сдавливал в кулаке какой-то невиданный деревянный великан. Алеша даже услышал треск своих собственных костей – этим великаном ломаемых. И чуть было не завопил – от ужаса; боли он, как ни странно, не ощущал.

Однако он не закричал – просто не успел. Сдавливание, гул и свечение прекратились так же внезапно, как и возникли.