Дом чернокнижника

Но единое, подавляющее чувство довлело над всем этим: неуемное, жадное, голодное любопытство.

Алеша опустил глаза и снова стал продираться вперед.

«Эдак я опоздаю вконец! – в отчаянии думал он. – И зачем тогда я вообще сюда пришел? Я же дал себе слово: отомстить. Но как я смогу отомстить, если не найду его?»

Однако – он не опоздал.

Когда он выбрался к высокому дощатому помосту, подле которого запах крови сделался совсем уж непереносимым, палач надсадно ухнул и отсек очередную голову. А второй заплечных дел мастер, помогавший ему, подхватил её с лобного места за кучерявые волосы и воздел вверх на погляд собравшимся.

Алеша знал, кто был этот казненный: Федор Журавский, певчий царевны Марьи Алексеевны. Выпученные глаза Федора, на вид –совершенно живые, будто впились в лица зевак. И некоторые под этим взглядом мертвеца даже попятились.

Вот из-за этого-то людского движения в поле зрения Алеши и попал человек, на кого он глядеть совсем не собирался. И даже напоминал сам себе, покуда бежал к площади: «Только на майора не смотри – хватит с тебя и прочих грехов!»

Но сейчас, когда Алеша увидал майора Степана Глебова – саженях в десяти от себя, – отвести от него взгляд он уже не мог.

Этот рослый, крепкий телом мужчина скорчился теперь, насаженный на длиннющий кол – так что ноги его оказались аршинах в трех от земли. И на этих ногах темнели сапоги, подбитые мехом. Да что там – сапоги! На голову майору нахлобучили шапку-малахай, а прямо поверх его голого тела напялили соболью шубу, явно – его собственную.

Алеша против воли сделал шажок вперед – никак не мог поверить в то, что и вправду видит всё это. И тут же какой-то доброхот из толпы, приметивший, куда Алеша глядит, с большой охотой пояснил:

– Сие по указанию самого государя сделано! Сказано было: дабы супостат не скончался слишком скоро – от мороза, – надобно его одеть потеплее.

И говоривший – щуплый мужичонка – ткнул кривоватым пальцем куда-то вбок.

Алеша поглядел в ту сторону – и на минуточку позабыл, зачем он явился сюда.

На небольшом отдалении от эшафота стояла просторная немецкая карета со стеклянными дверцами, отделенная от толпы цепью солдат в сине-красных преображенских мундирах. Карета, запряженная шестеркой гнедых лошадей и с печной трубой, из которой валил дым. А обок от неё пристроились выстланные сеном сани, в которых двое преображенцев держали почти на весу какую-то немолодую бабу, облаченную во всё черное. Странно, но держали они её не только за руки, но и за голову.